Алёна вернулась из школы в шестом часу. Алла услышала, как она бросила рюкзак в коридоре, не сняла куртку, прошла мимо кухни в свою комнату. Дверь не хлопнула, и это было хуже хлопка.
Алла поставила чайник. Подождала. Потом всё-таки пошла.
Алёна сидела на кровати, не раздеваясь, смотрела в стену. Глаза заплаканные, нос красный.
– Машку переводят, - сказала она, не поворачиваясь. – В Калугу. Отец туда работу нашёл. В декабре уезжают.
Алла села рядом на край кровати.
– Совсем?
– Совсем. У них там квартира уже. – Алёна помолчала. – Я её больше не увижу никогда. Мам, ты понимаешь? Никогда.
Слово «никогда» она сказала так, как говорят только в четырнадцать лет - с полной верой, что это и правда никогда, и что мир от этого «никогда» сейчас рухнет.
Алла хотела сказать что-то правильное. Что-то про «будете созваниваться», «приедете в гости», «появятся новые подруги». Все эти слова стояли у неё на языке - и все были враньём. Не отвечали на главное.
«Я её больше не увижу никогда».
Алла выдохнула.
– Пойдём на кухню. Я тебе расскажу одну историю.
– Не хочу историю.
– А я всё равно расскажу. Чай уже закипел.
Алёна вытерла нос рукавом, посмотрела на мать с подозрением. Но встала.
***
– Мне было девять лет, - начала Алла, разливая чай. – Я каждое лето ездила к бабе Шуре. Это твоя прабабушка. Деревня - неважно как называлась. Средняя полоса, поля, лес, речка. Я ездила туда уже третий год.
Алёна обхватила кружку обеими руками. Слушала с тем выражением подростка: «ладно, рассказывай, всё равно делать нечего».
– И вот за деревней, сразу за околицей, было колхозное поле. Огромное. И там паслись лошади - и кобылы с жеребятами, и те, что в работе.
***
Колхозное поле начиналось сразу за бабушкиным огородом, через узкую тропу вдоль картошки. Утром по тропе шла роса. Алла выходила босиком - сапоги бабушка велела беречь.
В то лето она ходила на поле каждое утро.
Лошадей было голов двадцать. В основном кобылы - тяжёлые, с широкими спинами. Несколько с жеребятами. Жеребята держались близко к матерям, валились в траву и тут же вскакивали.
Один жеребёнок Алле сразу запомнился.
Он был тёмно-гнедой, почти чёрный. И во лбу у него была белая звёздочка - не круглая, а косая, кривенькая, наискось. Тонконогий, шея длинная, грива короткая, торчком. Ресницы длинные, как у ребёнка.
Он прижимался к матери - крупной гнедой кобыле без всяких отметин. Алла про себя сразу решила: эту кобылу зовут Майка.
А жеребёнка она назвала Уголёк. Чёрный почти весь, со звёздочкой - как уголёк, который в печи догорает, а внутри ещё светится. Бабушке имя она не сказала.
***
Через три дня Алла вернулась с поля и пошла в сени. Там у бабушки в углу стоял мешок с овсом - для кур. Овёс был свой, прошлогодний, с запахом сухой соломы.
Алла оглянулась. Бабы Шуры в кухне не было - возилась в огороде. Алла запустила руку в мешок и набрала горсть овса. Высыпала в карман ситцевого передника. Карман сразу провис.
«Курам много не надо, не убудет», - подумала она.
И пошла на поле.
В первый день Уголёк убежал, как только Алла сделала шаг к ограде. Не в галоп - просто отскочил подальше и встал за матерью. Майка покосилась на девочку, продолжила щипать траву.
Алла высыпала овёс на ровный камень рядом с оградой и ушла. На следующее утро вернулась - овса нет.
И так пошло каждое утро.
***
– Каждое утро? - спросила Алёна. – Сколько недель?
– Много. Я туда ходила... ну, наверное, недель шесть. Может больше.
– Бабушка не догадалась?
Алла улыбнулась.
– Бабушка догадалась в тот же день, как я первый раз овёс взяла.
***
На четвёртый день, когда Алла вошла на кухню после поля, баба Шура стояла у плиты, помешивала кашу. Не повернулась.
– В кармане-то у тебя что?
Алла замерла.
– Овёс.
– Куда носишь?
– Лошадям.
Баба Шура помешала кашу ещё. Потом обернулась. Лицо не сердитое - спокойное. Платок в мелкий цветок, руки в венах.
– Какой лошади?
– Жеребёнку. Маленькому. Тёмному такому.
Бабушка кивнула, будто это и так знала.
– Гляди, Алл. Не привыкай к нему сильно. Не наш он. Колхозный.
Алла хотела ответить - что какая разница, чей. Но почему-то промолчала. Кивнула.
Бабушка отвернулась к плите.
– Иди мой руки. Каша готова.
«Подумаешь, не наш, - думала Алла вечером, сидя на лавке во дворе. – А кормлю-то я. Он мой».
***
Светка прибегала к Алле днём - здешняя, из соседнего дома, рыжеватая, в веснушках, говорила быстро и громко. О жеребёнке Светка узнала только через две недели.
– Чего ты на поле всё ходишь? - спросила она.
– Так.
– Не так. Я видела. Ты к лошадкам ходишь. К жеребёнку?
Алла покраснела.
– Ничего я не хожу.
– Ходишь-ходишь. Я Юрке сказала, он смеялся. Дикий он, Алл, не подойдёт. Колхозные лошади чужих не подпускают.
– А я хожу, и меня подпустит.
– Дура ты.
Светка сказала это без злости, спокойно. Убежала.
Идти на поле в этот день не хотелось. Но пошла. И стала ходить ещё чаще. Из упрямства.
***
Прошло, наверное, недели три с того дня, как Алла впервые принесла овёс.
Утро было пасмурное, не жаркое. Алла подошла к ограде, как обычно. Высыпала овёс на ладонь, протянула через жердину. Не двигалась.
Уголёк стоял шагах в десяти. Смотрел. Майка - чуть дальше, спокойно щипала траву.
И тут Уголёк сделал шаг. Один. Потом ещё. Алла даже дышать перестала.
Он подошёл совсем близко. Понюхал ладонь - ноздри тёплые, влажные, шевелились. Звёздочка во лбу была близко-близко, можно было разглядеть, что она не белая, а чуть желтоватая, как сметана.
Уголёк взял овёс с ладони. Губы у него оказались тёплые и шершавые. Чуть-чуть пощекотали кожу.
Он жевал, смотрел на Аллу тёмным глазом. Рядом пахло травой, молоком и чем-то ещё - сладковатым, тяжёлым, что Алла позже опознала как запах самой лошади.
Алла очень осторожно подняла вторую руку и положила на шею. Шея была короткая, шерсть мягкая, тёплая. Под ладонью чувствовалось, как двигаются мышцы, когда жеребёнок жуёт.
Это длилось секунд пять. Потом Уголёк фыркнул, отскочил к матери и встал за её крупом.
Алла бежала домой через тропу так, что сапоги хлопали.
– Бабушка! Он подошёл! Овёс с руки взял! Я его погладила!
Баба Шура была в кухне, чистила картошку. Подняла глаза от ножа.
– Хорошо.
Бабушка кивнула, и всё. Положила нож. Достала чашку, налила Алле молока.
– На, попей.
Ни «молодец», ни «ах ты моя умница». Только молоко.
Алла выпила залпом, тут же забыла произошедшее и опять побежала во двор. Только годы спустя, уже взрослой, она вспомнила: бабушка тогда не порадовалась. Просто кивнула и налила молока.
***
– А почему она не радовалась? - спросила Алёна. Она перестала всхлипывать. Сидела, обхватив кружку, слушала.
– Потому что она знала, что будет дальше.
– А что будет?
– Сейчас расскажу.
***
Через несколько дней Алла встретила на поле дядю Васю - колхозного конюха. Невысокий, в кепке и кирзовых сапогах, голос прокуренный. К Алле относился спокойно, не гнал. Кивал, проходил мимо.
В этот раз он остановился.
– Чего, девочка, лошадок смотришь?
– Смотрю.
– Хороший приплод в этом году. Скоро от матерей отбивать будем, - продолжил дядя Вася, глядя поверх её головы. – И кого продадут, кого на дальние выпасы. К концу августа надо управиться.
Он пошёл дальше, к сараю. Алла осталась у ограды.
Слово «отбивать» она не знала. Точнее знала - бить, отгонять. Но к лошадям как? И почему «продадут»?
Она побежала к бабушке.
Баба Шура сидела на крыльце, перебирала смородину в миске. Алла плюхнулась рядом.
– Бабушка, дядя Вася сказал, жеребят отбивать будут. Что это?
Бабушка не подняла глаз.
– От кобылы отнимают, когда подрастёт. Молоко ему уже не нужно, трава да овёс. Так заведено.
– А потом?
– Потом - кого куда. Колхозу решать. На другую ферму увезут или в город.
Алла сидела на крыльце, держала в ладони горстку смородины. Не ела.
– А Уголька?
– Какого Уголька?
– Жеребёнка. Который тёмный. С которым я.
Бабушка подняла голову. Посмотрела на Аллу долгим взглядом.
– И его, Алл. И его.
«Это не наша лошадь», - вспомнила Алла. И только сейчас поняла, что за словами стояло.
Ночью она не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок. На улице где-то фыркнула лошадь - далеко, не понять чья.
Алла не плакала. Лежала и думала: завтра встану, побегу на поле, и он там будет. И послезавтра. У меня есть ещё дни.
***
Через два дня она прибежала на поле как обычно. Овёс был в кармане, передник провисал.
Поля было видно ещё с тропы. И ещё с тропы Алла заметила: что-то не так. Лошадей меньше. И жеребят... жеребят не видно совсем.
Она побежала.
Подошла к ограде. Сердце колотилось так, что в ушах гудело. Майка стояла у дальнего края поля. Одна. Без жеребёнка. Ходила вдоль ограды туда-сюда, останавливалась, поднимала голову. И ржала - не громко, не призывно, будто звала кого-то и сама знала, что не дозовётся.
Алла смотрела в табун. Искала звёздочку. Маленькую косую звёздочку во лбу. Ни одной.
Подошёл дядя Вася.
– Утром отбили, девочка. Шесть голов разом. Машина пришла из района, погрузили, увезли на дальнюю ферму. Часов в шесть утра.
Алла смотрела на него и не могла сообразить, что ответить.
– Так заведено, - сказал дядя Вася. – Они там приживутся.
Он пошёл по своим делам.
Алла бросилась за околицу - туда, куда уходила колхозная дорога. Бежала, передник хлопал, овёс в кармане сыпался через край на землю. Добежала до поворота. Дальше - просто дорога. Никакой пыли.
Шесть утра. Сейчас одиннадцать.
Она села на межу. Запустила руку в карман: там оставалась ещё горсть овса. Пальцы перебирали зёрна - сухие, шероховатые, тёплые от тела.
Подошла Светка. Откуда взялась - неизвестно.
– Алл, ты чего?
Алла не ответила.
– Тебя бабка ищет, обедать звала.
Алла не ответила.
– Эй, чего не отвечаешь? - сказала Светка. Но не ушла. Села рядом. Помолчала. Потом тихо: – Это который тёмный был, да?
Алла кивнула.
– Их всегда увозят. Ты что, не знала?
– Не знала.
Светка вздохнула, как взрослая.
– Пойдём.
Алла встала. И тогда у неё в голове всплыла бабушкина фраза, которую она уже слышала и забыла: «Не привыкай к нему сильно». Всплыла - но смысла в ней Алла не видела. Видела только, что бабушка знала. Бабушка знала и не сказала прямо.
Она пошла домой. Овёс в кармане ссыпала в руку и высыпала под куст шиповника у калитки.
***
Вечером Алла не ужинала. Сказала, что не хочется. Бабушка не уговаривала. Поставила тарелку с кашей на стол, накрыла полотенцем.
– Захочешь - поешь.
Ночью Алла плакала. Не громко - в подушку, так чтобы баба Шура за стенкой не слышала.
Утром Алла сидела на лавке, смотрела на свои босые ноги. Бабушка подошла, села рядом. От неё пахло хлебом и молоком. Так всегда пахло.
Сидела молча минут пять. Потом сказала:
– Поплакать - оно надо. Нельзя в себе держать.
Алла кивнула, не глядя.
– А потом отпустишь - и легче станет. Не отпустишь - никого больше любить не сможешь, бояться будешь.
Алла не поняла. Слова услышала, в голове они отложились - но смысла не различила. «Отпустить». Кого? Уголька уже увезли, она его и так не держит.
Бабушка положила свою руку Алле на коленку. Не гладила, просто положила.
– Пойдём, поешь. Каша остыла, разогрею.
И пошла на кухню.
***
На поле Алла в то лето больше не ходила. Когда шла мимо - по тропе в магазин или на речку - замедляла шаг. Видела Майку. Майка через несколько дней успокоилась, паслась как все. Лошадь забывает быстро, говорил дядя Вася потом.
А Алла не забывала.
В конце августа уехала в город. Через два года перестала ездить к бабе Шуре - школа, кружки, хор, английский. Бабушка не обижалась, передавала через мать варенье, сухие травы для чая. Потом Алла к ней приезжала уже взрослой - то перед свадьбой, то с маленькой Алёной на руках. Бабушки не стало, когда Алёне было два года.
Уголька Алла больше не видела ни разу. И никогда не узнала, что с ним стало.
Но бабушкину фразу она помнила. Всю жизнь.
***
Алёна молчала, держала кружку. Чай давно остыл.
– Так это же грустная история, - сказала она.
Алла налила в чайник воды, поставила греться заново.
– Грустная.
– Зачем ты её мне рассказала?
Алла не ответила сразу. Подождала, пока чайник зашумит.
– Я её всю жизнь помню. И когда папу твоего в первый раз в командировку на три месяца отпускала - вспоминала. И когда бабушку хоронила - тоже. И когда ты у меня в первый класс пошла - тоже.
– Почему в первый класс?
– Поняла, что ты теперь не вся моя. У тебя своя жизнь началась. Я тебя до этого не отпускала, а тут поняла - надо.
Алёна смотрела в кружку.
– Мам.
– Что?
– А мне с Машкой как быть?
Алла обошла стол, села. Не обняла - четырнадцать лет, обнимать в таких случаях нельзя, оттолкнёт. Просто села близко.
– Не знаю, Алён.
– Как не знаешь?
– Так. У бабы Шуры на всё готовый ответ был, а у меня - нет. Я только знаю, что плакать сейчас можно, нужно даже. И ещё знаю, что через какое-то время... не сразу, может через год... тебе станет легче. И от этого будет страшно.
– Почему страшно?
– Потому что покажется, будто ты её предаёшь. Что забываешь. А ты не забываешь, ты учишься жить дальше.
Алёна помолчала. Отпила остывший чай, поморщилась.
– Чай уже старый.
Алла встала, заварила свежий. Принесла. Села обратно.
За окном уже было темно. Где-то внизу мальчишка проехал на велосипеде, прозвенел звонком - и затих.
– Мам, - сказала Алёна.
– А?
– А тот жеребёнок... Уголёк... ты потом часто про него думала?
Алла улыбнулась. Не весело, скорее устало.
– Думала. И сейчас думаю. Как вчера помню: звёздочка во лбу. Кривенькая, наискось.
***
Алёна в этот вечер так и не доделала уроки. Они сидели на кухне почти до полуночи. Алла рассказывала про деревню - про речку, про Светку, про то, как ходили в лес за земляникой. Алёна слушала, иногда вставляла вопросы. Про Машку в этот вечер больше не говорили. Про Машку будут говорить ещё долго - до самого её отъезда и после. Но в этот вечер - нет.
Алла мыла кружки в раковине, смотрела в окно на тёмный двор. И почему-то вспомнила, как тогда, на меже, перебирала пальцами овёс в кармане. Сухие, тёплые зёрна. И как высыпала их под куст шиповника у калитки - и теперь подумала, что воробьи всё нашли уже к вечеру. Никто из лошадей этот овёс так и не съел.
«Не отпустишь - никого больше любить не сможешь, бояться будешь». Согласны вы с бабой Шурой или нет?