Глава 92.
Весна-лето 1945 года. Действующие лица: 1) Степан, брат Дуняши; 2) Гордеевы Фрол и Аглая.
- Здравствуй, Фрол Матвеич! — на пороге стоял солдат.
- ЗдорОво… - Фрол всмотрелся в лицо вошедшего. — Степан? Стёпушка? Неужели ты?
- Я, Фрол Матвеич… - гость виновато опустил глаза.
- Жив?! Как же я рад! — Фрол кинулся обнимать гостя, отмечая мимоходом, что какой-то деревянный он, будто бесчувственный. - Мы уж извелись о тебе. Марья Георгиевна глаза проплакала. А что же ты у двери стоишь? Входи, входи, родненький!
Степан сел на лавку у самой двери.
- Что так? — насторожился Фрол.
- Не знаю, достоин ли я заходить в твой дом.
- Достоин? — удивился Фрол. — Разве я царь какой? Отчего же ты можешь недостойным быть? Или случилось чего?
Степан молчал.
- Писем от тебя не получали давно. Где же ты был, Стёпушка?
- В плену, Фрол Матвеич. В концлагере немецком. А потом и в нашем, советском, на проверке.
- В пленууу? Вон оно что… А разве есть в этом твоя вина? Нет, мил человек, люди в плен ещё при царе Горохе попадали, такая уж жизнь.
- В памяти ведь был, когда в плен брали, только в ногу раненым, да и то не сильно. Трус я, Фрол Матвеич. Мог гранату взорвать, себя вместе с фашистами прикончить, а я… руки поднял.
- Неужто же все, кто в плен попал, трусы? — Фрол в изумлении уставился на Степана. — И в японскую наши люди в неволе оказывались, и в германскую. Неужто же все они трусы?
- Я советский человек. Я обязан был принять меры… А я не смог.
- Эээээ…
Фрол с жалостью посмотрел на гостя: видно, крепко на него надавили при проверке.
- У Марья Георгиевны был уже?
- Не знаю, Фрол Матвеич, как и на глаза ей показаться. К тебе вот пришёл, а куда дальше, не знаю. Наверное, теперь придётся сделать то, что обязан был сделать давно.
- Семейство-то твоё где?
- Семейство? — голос Стёпы стал каким-то растерянным. — Семейство моё ещё в прошлом году извещение получило, что убит я. Так вот… жена моя уж за другим замужем. И дитё у них скоро будет. Один я теперь, Фрол Матвеич.
- Вон оно как…
- Да…
- Ну так и живи здесь! Места в избе нашей много, работа тебе найдётся. Завод наш обратно собирается, в тот город, откуда его эвакуировали. Однако не весь, часть останется на прежнем месте. Теперь для мирной техники двигатели делать будут. Её, мирной, нынче много нужно. Вот и устроишься туда. А там, глядишь, и в душе твоей просветлеет.
- Не знаю, зачем я приехал сюда… - с тоской сказал Стёпа, - и почему жалуюсь. Сам во всём виноват. Сейчас иду к твоему дому, а навстречу мне парнишка молодой. Лицо у него обожжёно, видно в танке горел. Он герой, а я…
- Это Максим, сын Антонины и Геннадия. Ты верно подметил,танкистом он был. После ранения комиссовали его. Он и в самом деле герой, однако испытания пленом не проходил. Вот Фома Ветров…
- Так он без памяти попал! А потом сбежал и партизанил!
- Понять не могу. Неужто ты в концлагере что зазорное сделал? Надсмотрщиком был? Предавал других узников?
- Нет!!! Нет!!! — ужаснулся Степан. — Не было этого!!!
- Что же тогда?
- Работал я. Определили меня на завод. Послушно работал, детали для танков делал, которые потом против наших шли. Не поднял других узников на восстание, не накинулся с заточкой на охранника. По-скотски послушно ел свою миску баланды, послушно лежал в бараке на нарах. Даже имя своё и звание послушно назвал, когда в плен меня брали. Ненавижу! Ненавижу себя за это!!! — Степан схватился за голову.
- Постыдного в этом послушании нет ничего. Я ведь тоже в концлагере был. Тоже работал.
- Ты?! — изумился Степан.
- Я. В двадцатом году. Правда, не в немецком, в своём, советском. Оболгали меня тогда, обвинили в заговоре против власти. Потом нашёлся человек умный, с правдой в душе. В тридцать седьмом его расстреляли… Вот он до истины докопался, освободили меня, выпустили на свободу. Однако же мысли наложить на себя руки я не допускал. Всё, что Господь мне попустил, всё принял. Послушно валил лес, послушно ел баланду, послушно спал в бараке.
- Ты другое дело, - опустил голову Степан. — Ты против своих, советских, не пошёл. Своим властям покорился. А я немцу.
- Постой… - Фрол сел рядом, взял гостя за руку. — Ты там, в лагере, мучился ли угрызениями совести?
- Там я будто отупевший был… Ни о чем не думал. Одного хотел — чтобы скорее наши пришли и освободили. Через месяц это случилось, а потом я уже в наш лагерь попал, на проверку. Тут-то всё и осознал.
- Сам осознал? Или помогли осознать? — усмехнулся Фрол.
- Помогли? — скривился Степан. — Пожалуй, что и помогли. Раскрыли глаза на мерзость мою.
- В конце концов отпустили. Значит, не нашли преступлений никаких.
- По закону никаких. А перед совестью?
- Перед сооовестью??? С каких пор следователь стал твоей совестью? Он, следователь, тоже человек, тоже ошибаться может. Меня в двадцатом обвиняли, в тридцать восьмом косточки мои крушили, а я твёрдо знал — нет во мне никакой вины. Твёрдо на этом стоял, оттого и не страшны мне были ни ложь, ни побои. Его, следователя, тоже понять можно: много всякой дряни даже и среди нашего человека есть. На заводе здешнем, бывало, диверсантов задерживали таких, что и не заподозришь в них врага. Откуда следователю знать, что в душе твоей — правда или дерьмо? Оттого и выжимал он из тебя всё, что мог. А ты зла на него не держи, прости его. Он свой ответ на Страшном суде держать будет, а ты — свой. Вот Он, Господь наш, и должен быть твоей совестью.
- А если Он и обвиняет меня?
- Он ли? Обвинять и нечистый дух может. Видишь, в уныние ты впал, наложить на себя руки думаешь. Разве Бог может тебя на такое толкать? Не может.
Степан поднял на Фрола глаза:
- Я сам себя толкаю.
- Нееет, мил друг. Нормального, здорового человека даже от мысли такой воротит. Если человек об этом задумался — верное дело, что его нечистый обуял. Сидит он на твоём хребту и подгоняет тебя. Учуял, поганый, что ты слабину дал, можешь лёгкой добычей ему стать. А ты сбрось его! Сбрось!
- Эх, Фрол Матвеич… Нет никаких бесов. Мы ведь советские люди, мы во всякое такое не верим! Есть жизнь, которую надо прожить так, чтобы не было мучительно больно…
- Повторяете вы эти слова, сынок, а истинного смысла их не понимаете. Жизнь прожита, когда человек помер. Если, как утверждают безбожники, после кончины нет ничего, то и больно не будет. Нечему болеть. А если больно, значит, что-то есть? Душа есть? А где она, душа? Отчего ей больно? Оттого, что во аде мучается. Вот и надо прожить так, чтобы было ей хорошо, чтобы в преисподнюю не попасть. По Господу прожить жизнь надо. И, как я по твоим словам понял, ничего против Господа и его заповедей ты в плену не сделал. Взял крест, на тебя возложенный, и терпеливо нёс. И теперь послушно неси. Терпи скорби свои, поругание от следователей, тоску по семье, труд тяжкий. За всё вознаградит тебя Господь.
- После кончины? — горько усмехнулся Степан.
- Уже и в этой жизни. Даст тебе радость, только сам Господа не отвергай, верь Ему. И слова следователя забудь. Не от Бога они. Ты ведь, почитай, с первых дней воюешь, награды имеешь, ранения. Тяжко на душе — поисповедайся в церкви, причастись, оно и полегчает. Живи у нас, Стёпушка.
За окном поднялся гвалт. Степан поднял голову:
- Видишь, кричат люди — не хотят, чтобы я здесь жил…
- Что ты?! Что ты, Стёпушка! — изумился Фрол. — Да это же ребятишки галдят!
Он подошёл к окну, толкнул створку:
- Чего стряслось, сорванцы?
- В Васильевке пленного немца поймали!
- Чего его ловить было? — пожал плечами Фрол. — Они сами по дорогам бродят, еды просят!
- Ага! Один в погреб к бабке Наталье влез! Его старухи чуть на вилы не подняли!
- Воровать нехорошо, - согласился Фрол. — Не надо ему было красть. Что же теперь?
- Увезли его милиционеры на машине.
Фрол закрыл окно.
- Пленного немца? — спросил Степан, не поднимая головы. — Откуда они здесь?
- Лагерь тут недалече их. На кирпичном заводе работают, а кормить особо нечем — хлеба и своим недостаёт. Хлеба нынче много надо — освобождённые территории кормить, и поля тамошние засевать, и на армию, и на пленных… Много надо… Так начальство лагерное отпускает этих пленных самим кормиться: кто попрошайничает, а кто по хозяйству помогать пытается. А этот, вишь, украсть решил. Бабы-то наши подают от нищеты своей, а воровство не потерпели.
Степан опустил голову, задумавшись о чём-то своём.
- Ну, сынок, вешай шинелку свою, снимай сапоги. Мирная жизнь для тебя начинается! — сказал Фрол.
Стёпа покорно повесил одежду на прибитую в углу деревянную точёную вешалку — подарок мастеровитого Геннадия.
- Пожалуй, проведай-ка ты Марью Георгиевну! — вдруг решил Фрол. — Душу перед нею не раскрывай, не пугай женщину. Скажи, мол, так и так, всё хорошо, жив и здоров. Порадуй старушку!
Степан ушёл, а Фрол раскрыл старый потёртый Псалтирь…
Шло время, а душевное расстройство не оставляло Стёпу. На завод его не взяли, да Фрол не особенно и расстроился: пусть будет рядом, на глазах. В Васильевке мастер нужен был на колхозной мельнице, председательша с радостью приняла фронтовика, и Степан погрузился в дела.
В мае уж, после Победы, было: постучался кто-то в дверь. Стёпа как раз собирался пойти поросёнку корма дать, он и открыл.
- Клеб… - человек в грязно-серой немецкой шинели протянул ему выточенную из дерева фигурку.
- Ах ты, гад… - взревел Степан — от вида фашистской формы в глазах его потемнело, закружилась голова, загудело в ней что-то.
Полетела в угол сеней деревянная фигурка, упал, залившись кровью, немец.
- Что ты! Что ты! — кинулась Аглая. — Не трогай его! Разве же можно! Чай, не со злом пришёл он сюда!
- Да знаете ли вы, что они творили? — закричал Степан. - Знаете ли вы про газовые камеры и крематории? Знаете ли, сколько полей в Европе удобрено прахом русских людей? Знаете ли вы, сколько молодых девчат загублено ими? И после всего этого им хлеб? Да пусть сдохнут они все!
Степан, схватив ушат с помоями, выскочил из избы. «Бабы-бабы! Видели бы всё это своими глазами, небось не жалели бы их!» - думал он, со свирепым видом вычищая настил в поросячьем загоне. «Это оттого, что далеко они от фронта. Не так им видится всё, как тем, кто пережил это, на своей шкуре испытал беды!»
Когда он вернулся в избу, немца уже не было, полы отмыты, а деревянная фигурка подарена Мишке. Правда, об этом Стёпа не догадывался. Ему было совестно перед Гордеевыми за то, что побил пленного в их доме, однако в правоте своей он не сомневался и жалость к немцу почитал за слабость. Степан был уверен: если встретит он пленного в другом месте — не пощадит.
В действительности всё случилось иначе. Однажды вечером, настроив механизмы, он вышел из мельницы. Клонилось к горизонту малиновое солнце, прохладный ветерок шевелил ветви кустов. Степан устало сел на скамеечке.
- Битте… - услышал он рядом с собою.
Степан обернулся. Высокий светловолосый немец стоял рядом с мельницей. Серая истёртая до дыр шинель болталась на костлявом теле, будто на колу. Взгляды их встретились…
Что-то перевернулось в душе Степана, что-то дрогнуло… Нет, не мог он ударить этого человека, не мог.
Немец протянул руку, тихо попросил:
- Битте…
Степан вздохнул, поднялся со скамейки:
- Что с тобой делать… Не прибить же тебя! Большая заслуга — прибить помирающего от голода! Погоди уж!
Он вошёл в мельницу, достал мешочек, собранный утром заботливой рукой Аглаи. Небольшой ломоть серого хлеба в тряпице, две картошины… Весь его ужин. Что ж, сегодня придётся обойтись без ужина. В конце концов, он может выпить немного кислого молока, а у этого доходяги нет ничего, того и гляди свалится где-нибудь замертво.
- На вот! Держи! — Степан протянул немцу продукты. — И поторопись в лагерь, а то на вечернюю поверку опоздаешь.
- Данке зеер… - потрясённо прошептал пленный, прижимая к груди еду.
- Иди уж! — нахмурился Степан, сердясь на себя.
Он злился на свою бесхребетность и слабохарактерность. Именно из-за неё, из-за этой слабохарактерности, он не смог подорвать себя, когда его брали в плен, из-за неё он послушно сносил все издевательства надсмотрщиков в лагере, из-за неё простил измену жены. Слабак! Трус и слабак!
Когда Степан вернулся в деревню, было уже темно.
- Что-то ты сегодня сам не свой. Случилось что? — Фрол не спеша зажёг керосиновую лампу — электричество отключали в девять, и деревни погружались вот тьму.
- Сам себя презираю.
- За что же?
- Немец сегодня заявился на мельницу, попрошайничал.
- Ну? — Фрол с интересом посмотрел на Степана.
- Не смог я… Сломался. Дал ему еды. Что же я за человек такой, а? Тряпка, а не человек!
- Нет, милок! — засмеялся Фрол. — Тряпкой ты был бы, если бы от фронта спрятался бы, воевать не пошёл, или на фронте струсил бы. А у тебя медалей полно! Их ведь просто так не раздают! В лагере, опять же, никого не предал. Там ведь сломаться легко, а ты не сломался. Выходит, крепок ты духом. Что пленного пожалел — так это по-Божьему. Бей врага на поле боя, а побеждённого — пожалей, прояви к нему милосердие. За это и Сам Господь тебя пожалеет, и в делах твоих помощником тебе будет. Ты вот баб наших осудил, которые пленных жалеют. Решил, что по дурости они, от незнания всех их зверств. А о том не подумал, что почитай у каждой похоронка есть — у кого на мужа, у кого на сына, у кого и не одна. Тут горя — выше края, есть за что озлобиться. Однако не озлобились. Может, благодаря их жалости и сам Господь нас пожалел, Победу нам дал? Ведь почти вся Европа против нас была, а мы выстояли. Русский человек, сынок, всегда милосерден был. И покуда будет это милосердие, покуда не переймёт Россия от Европы жестокость, Господь ей будет благоволить. А ты не тряпка, сынок. Ты настоящий русский человек.
Степан молчал, думая о словах старика. Потом уже, лёжа на пахучем травяном матрасе, сказал:
- А я ведь, Фрол Матвеич, молился в лагере.
- Ну? — в голосе Фрола прозвучала радостная нотка.
Он ждал от Степана рассказа, но тот опять молчал. А потом засопел сонно.
«Уморился… - подумал старик. — Ничего, когда-нибудь расскажет. А и не расскажет — не беда».
А к осени пришло письмо:
«Здравствуйте, Степан Иванович! Вы, очевидно, меня не помните, но я вас буду помнить и благодарить всю свою жизнь. Моё имя Георгий Шошин, лагерный номер 52247. Мы с вами были в одном отряде в концлагере Нидерпёбель. Я искал вас, ваш адрес, чтобы написать вам это письмо, и наконец нашёл. Мне хочется передать вам низкий поклон от себя, от тех, кто был со мною рядом в лагере, от наших родных, ведь благодаря вам мы живы. Знаете, Степан Иванович, мне и моим товарищам было очень страшно и тяжело, и не раз приходила на ум мысль, что закончить мучения можно легко и быстро. Но нас всегда поддерживала ваша спокойная уверенность, что всё происходящее с нами — временно, что скоро нас освободят. От вас исходила такая сила, какой не было в нас. У нас было чувство, что эта сила защищает нас от бед. И с нами не случилось в конечном счёте ничего дурного. Мы выжили, не сошли с ума, нас не отправили в медицинский барак для опытов — всё благодаря вам...»
Степан отложил письмо. Выходит, иногда и терпеливое перенесение бед и несчастий спасает? Нет, не его сила защищала узников лагеря. Что-то другое… вернее, Кто-то другой. Он, Стёпа, конечно, трус, у него не хватило духа взорвать себя и врагов, не хватило смелости создать подпольную организацию, напасть на охранника с заточкой, он всего лишь покорился обстоятельствам, но рядом был Тот, кто всегда готов прийти на помощь — только попроси. И Он пришёл.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 91) Нет ничего тайного
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit