Рассказ.Глава 4.
Солнце взошло багровое, как струп.
Степан не ложился больше. Он сидел на пороге своего куреня, опустив голову на сложенные руки, и смотрел, как туман над рекой медленно тает, обнажая тёмную, неподвижную воду. Старый вяз чернел на фоне алой зари — безмолвный свидетель, тяжкий укор.
В голове гудело. Не от вина — от стыда.
«Что я наделал? — думал Степан. — Её, блудницу, опять к себе пустил. С отцом своим в одной постели... А я с ней.
Хуже их стал. Хуже!»
Он встал, подошёл к бочке с дождевой водой, скинул рубаху и принялся обливаться. Холодная, с ледяным привкусом, вода обожгла кожу, но не смыла омерзения.
Он тёр себя ладонями, пока не покраснел, пока не свело дыхание. Только тогда немного отпустило.
Орлик смотрел на него из конюшни с большим, понимающим конским глазом. Всхрапнул тихо — мол, знаю, хозяин, всё знаю.
— Не смотри так, — буркнул Степан, натягивая сухую рубаху. — Сам себя не узнаю.
Пёс я, пёс шелудивый.
Он запер курень, сел на коня и поехал в поле. Работа — единственное лекарство, которое он признавал.
В тот день артель косила у самого леса.
Спиридон, увидев Степана, только кивнул — не глядя на лицо, понимая, что не до разговоров. Степан молча взял косу, поправил лезвие точильным бруском и пошёл в ряд. Косил жёстко, с яростью, будто каждая травинка была его грехом.
Мужики переглядывались, но молчали.
К полудню жара стала невыносимой. Воздух дрожал, трава никнула, и даже кузнечики притихли. Степан отмахал три клина, когда услышал за спиной робкое:
— Степан Тарасович... воды не желаете?
Он обернулся. Агата.
Стояла в тени берёзки, с двумя вёдрами на коромысле, запыхавшаяся. Волосы выбились из-под платка, щёки раскраснелись от жары.
Чёрные глаза смотрели настороженно и в то же время ласково.
Степан опустил взгляд. Не смог смотреть на неё — чистую, светлую, после своей грязной ночи.
— Налей, — сказал коротко, протягивая кружку.
Она налила, подала. Пальцы их не соприкоснулись — он нарочно взял кружку за краешек. Отпил медленно, чувствуя, как прохлада идёт внутрь, но не успокаивает.
— Ты чего сегодня невесёлый? — спросила Агата тихо.
— Беда какая?
— Вся жизнь — беда, — ответил он, возвращая кружку. — Ступай, девка. Не смотри на меня. Не стою я добрых глаз.
Она не ушла. Постояла, покусывая губу.
— А я... я постою, если можно. И посмотрю. Тут мухи нет, в тени.
— Дело твоё, — буркнул Степан и отошёл к косе.
Но весь остаток дня он чувствовал её взгляд на своей спине.
Лёгкий, спрашивающий, детский почти. И под этим взглядом стыд становился ещё острее, но в то же время — будто ветер сдувал с души первую, самую чёрную пыль.
*****
Возвращался он затемно. Орлик устал, шёл шагом. У самого куреня Степан спешился, повёл коня в конюшню. И тут заметил — калитка отворена.
Сердце заколотилось: «Неужели опять?»
Он вошёл в горницу, зажёг лучину. На лавке — узел, перевязанный грубой верёвкой. В узле — рубаха вышитая, две пары портянок, краюха хлеба, сало в тряпице. И записка, карандашом на клочке, неровными буквами:
«Степан, это тебе. Я больше не приду. Прости меня дуру. А ты не казнись. Живи с Богом. Наталья».
Он перечитал несколько раз. Сжал бумажку в кулаке, потом разжал. Положил на стол, рядом с иконой.
«Не приду», — написано. Верить ли?
Он сел, подпер голову рукой. За окном вяз качнул ветвями — словно обронил: «Может, и правда. Всякое бывает».
Степан подкинул дров в печь, поужинал хлебом с молоком, лёг. Спать не хотелось.
В голове вертелось: Агатины глаза, Натальино тело, отцово лицо в тот вечер на сходе. Всё смешалось, как в мутной воде.
— Бог даст, разберусь, — сказал он в темноту. И уснул — тяжело, без снов.
А наутро пошёл к вязу — попросить у него, у немого, прощения. Или силы.
Вяз молчал. Но, кажется, не осуждал. Только ронял сухие листья на плечи казаку. Как будто говорил: «Ничего, сынок. Живи дальше».
****
Та неделя прошла как в тумане.
Степан работал от зари до зари — так, что к вечеру руки отваливались, а спина гудела. Но сон приходил плохой, рваный.
То Наталья снилась — белая, жаркая, с распущенными волосами. То Агата — стоит у колодца и смотрит чёрными глазами, такими чистыми, что больно.
То отец бредёт по степи сгорбленный и никак не дойдёт.
На покосе Степан старался держаться подальше от Агаты. Не подходил за водой, не заговаривал. Но она сама искала его взглядом — это он чувствовал спиной. И когда их взгляды встречались, в груди что-то сладко ныло.
Бабы уже заметили.
— Глянь-ка, — шептались они у котла. — Крутов на Агатку засматривается. А она на него. Не дело это, старый жеребец к молодой кобылке тянется.
— А что такого? Мужик он видный, не старый ещё.
А девка бесприданница. Может, и сладится. Только сначала блудную свою Наталью до конца отвадить надо.
— А что Наталья? Говорят, Тарас её пьяную по ночам бьёт. Скоро убежит куда.
Степан слышал эти разговоры, но не вмешивался. Что тут скажешь? Всё правда.
*****
В пятницу вечером случилась гроза.
Степан как раз возвращался с поля, когда небо почернело, ветер рванул с такой силой, что Орлик припал на передние ноги. Первые капли упали тяжёлыми, редкими ударами.
Он пришпорил коня, поскакал к куреню.
Успел завести Орлика в конюшню, закрыть дверь — и тут ливень обрушился стеной. Хлестал так, что за окном ничего не было видно — сплошная серая пелена.
Степан сидел у печи, пил травяной взвар и слушал, как гром ворочает камни где-то наверху.
Вспышки молний раздирали тьму на кровавые лоскутья.
И вдруг в дверь постучали.
Три быстрых, испуганных удара.
Он открыл. На пороге, вся мокрая до нитки, волосы прилипли к лицу, платок сбился на плечи, стояла Агата.
Босая. Без коромысла, без ведра. Руки тряслись.
— Степан Тарасович... простите... я от грозы... побоялась... мать ушла к соседке, я одна... а гроза... — она замолчала, стуча зубами.
Он посторонился, пропуская.
— Заходи. Раздевайся мокрое. Простыню найди, — сказал сухо, но в голосе сквозила дрожь
. — Я отвернусь.
Она шагнула за порог. Струйки воды текли по шее, по груди, по подолу. Степан повернулся спиной, уставился в стену.
— Я сейчас печь растоплю погорячее. Обсохнешь, — бросил через плечо.
Слышал, как она стягивает мокрую кофту, как шуршит юбка.
Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Он зажмурился и начал молиться — про себя, торопливо, без слов, одними судорогами души.
— Я готова, — сказала она тихо.
Он обернулся. Агата стояла, запахнувшись в его старую домотканую простыню. Мокрые волосы тёмными змеями лежали на плечах. Чёрные глаза смотрели прямо, без страха, но с какой-то отчаянной надеждой.
— Садись у печи, — велел он, не глядя в глаза.
Она села на табурет, поджав под себя босые ноги. Степан подкинул дров, придвинул её ближе к теплу. Между ними была почти аршин — и целая пропасть.
— Ты зачем ко мне пришла? — спросил он наконец, глухо, в пол. — Не к бабке же своей, не к подруге. Ко мне. Среди ночи. Одна.
Она помолчала, потом выдохнула:
— А вы не догадываетесь?
— Догадываюсь, — кивнул он. И поднял глаза.
— И ты не должна. Я плохой человек, Агата. Я... — он запнулся, хотел сказать про Наталью, про ту ночь, но язык не повернулся.
— У меня за спиной грязь по колено.
Я тебя замараю.
— Не замараете, — сказала она твёрдо, как взрослая. — Я сама выбираю.
— Восемнадцать тебе. А мне сорок. Я старый отец тебе гожусь.
— А мне всё равно.
Степан встал, прошёлся по горнице. За окном гроза ревела, молнии били в старый вяз, но тот стоял — не гнулся.
— Послушай, девка, — сказал он, останавливаясь перед ней. — У меня жена была — Наталья, ты знаешь. С отцом моим она жила. Я развод выпросил. Но они оба теперь... и я... Я вчера ещё с ней, с Натальей, грешил. Понимаешь? С блудницей этой.
Ночью приходила, я не сдержался. Как кобель. А ты — чистая, белая. Я рядом с тобой — смрад.
Он выпалил это и замер. Агата смотрела, не моргая. В чёрных глазах её застыли слёзы.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Вся станица знает. Про то, что она к вам бегала.
Мне Митькина жена Анфиса сказала.
Сказала, чтоб не ходила я к вам, что вы мужчина слабый.
А я всё равно пришла.
— Дура, — выдохнул Степан. — Какая же ты дура.
— Может, и дура, — она вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — А только сердце не обманешь. Мне с вами спокойно. Даже вот так, в грозу, даже после того, что вы сказали.
Спокойно, Степан Тарасович.
Он сел напротив, взял её холодную руку в свои, погрел.
— Дай мне время, — сказал. — Я должен кончить со старым. Вытравить из себя эту грязь. А потом... потом приходи. Но не теперь.
Не теперь, Агата.
Она кивнула, вытерла слёзы простынёй.
Гроза тем временем стихала. Дождь перестал хлестать, перешёл в мелкую, сонную морось. Молнии ушли за курган.
— Посижу до рассвета, — сказала Агата. — А как светло станет — уйду. Никто не узнает. Я умею таиться.
— Знаю, — усмехнулся Степан.
Они сидели молча до первых петухов. Слушали, как капли падают с крыши, как вяз стряхивает мокрую листву. Им было хорошо — странно, неловко, но хорошо.
Когда за окном стало сереть, Агата встала, надела свою высохшую одежду, поправила платок.
— Я пойду, — сказала. — Спасибо, что не прогнали.
— Спасибо, что пришла, — ответил он.
Она постояла на пороге, обернулась.
— Степан... вы тот вяз видели? Какой он огромный. Говорят, вы под ним плакали маленьким.
— Видел. Плакал.
— А теперь плакать не будете, — сказала она уверенно. — Я не дам.
И ушла — бесшумно, по росе, в рассветный туман.
Степан долго стоял у окна, глядя ей вслед. Потом перекрестился, подошёл к иконе, упал на колени.
— Господи, помоги, — прошептал. — Если Ты меня ещё не бросил совсем — помоги. Я хочу быть лучше. Хочу. Но слаб я. Не справлюсь один.
В углу лампадка вздрогнула, замигала. То ли сквозняк потянул, то ли ответ.
А старый вяз под окном, мокрый, чёрный, стоял неподвижно. Но казалось — он стал чуть выше, чуть прямее. Будто и ему легче стало.
Утро нового дня начиналось без грозы.
Без вчерашней мути. С чистого листа.
****
После той грозы Степан и Агата стали встречаться тайно.
Он не искал этих встреч — они сами находили его.
То на покосе она подойдет поправить платок, уронит взгляд, скажет два слова — и отойдет.
То на реке, когда он поил Орлика, она уже там — стирает бельё, закатав юбку выше колен, босая, с мокрыми ногами.
Смотрит искоса и улыбается чему-то своему.
Степан пробовал не замечать. Гнал от себя эту молодую, чистую навязчивость, как оводов в жаркий день. Но сердце — не конь, уздой не удержишь.
Однажды, под вечер, он сидел у вяза, чинил сбрую. Агата пришла сама — неслышно, как тень.
— Можно, я рядом посижу? — спросила тихо.
Он кивнул, не поднимая головы.
Она села на траву, обхватив колени руками, и стала смотреть на реку. Молчали долго. Вяз над ними шелестел листвой — мелко, ласково, словно баюкал.
— Степан Тарасович, — сказала она вдруг. — А вы меня замуж возьмёте?
Он поднял голову, нахмурился:
— Ты сдурела, девка?
— Не сдурела, — ответила она спокойно.
— Я всё обдумала. Вы мне нравитесь.
И я вам — тоже. Я вижу, как вы на меня смотрите. А станица и так судачит. Чего ждать?
Венчаемся — и дело с концом.
Степан положил сбрую, повернулся к ней. В глазах — боль, усталость и что-то ещё, от чего у Агаты защемило под ложечкой.
— Девка ты глупая, — сказал он не зло, а почти жалостливо. — Я старый. Я грешный.
У меня бывшая жена — блудница, отец — козёл седой. Мне сорок, тебе восемнадцать. Что люди скажут?
— А мне наплевать, что люди скажут, — она вдруг вскинулась, глаза загорелись. — Я не для людей живу.
Я для себя. И для вас.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент за кустами хрустнула ветка.
Оба обернулись.
Из-за вяза вышла Наталья.
Она выглядела страшно.
Волосы растрёпаны, под глазом синяк, кофта порвана на плече. Босая, грязная, с диким, блуждающим взглядом.
— Ах, голубки, — прошипела она, уставившись на Агату. — Воркуете? Невесту нашёл, Степан?
Маленькую, чистенькую? Девственницу, поди?
— Наталья, уйди, — сказал Степан, вставая.
Голос его стал жёстким.
— Не уйду! — закричала она. — Не уйду, пока не выскажу!
Ты, Степан, меня топтал в своей постели неделю назад!
Меня! А теперь с этой... с белобрысой... — она махнула рукой в сторону Агаты.
Агата побледнела, но не отступила. Встала, выпрямилась.
— Тётя Наталья, вы бы шли, — сказала она ровно.
— Не позорьтесь.
— Я позорюсь? — Наталья засмеялась — страшно, с надрывом.
— Это ты, сучка молодая, мужика моего уводишь!
Он мой! Мой, поняла?!
Слышишь, Степан? Я тебе не отдамся!
Никому не отдам!
Она шагнула к Агате, занося руку для удара. Но Степан перехватил её запястье на лету.
— Не смей, — сказал он сквозь зубы. — Её не тронь.
Наталья вырвалась, отступила на шаг. В глазах её плескались слёзы, ярость и безумие.
— Ты её защищаешь? — она зарыдала, закрыв лицо руками. — Что ж ты делаешь, Степан... Что ты со мной делаешь...
Степан взял её за плечи, повернул к себе:
— Послушай, Наталья. Всё, что было — было.
Между нами кончено. Я подал на развод.
Ты мне не жена. Иди к отцу, или к кому хочешь.
Но меня оставь. И её, — он кивнул на Агату, — тоже.
— А если я не оставлю? — прошептала Наталья, глядя на него снизу вверх мокрыми глазами.
— Тогда придётся силу применить, — сказал он устало.
— Не хочу этого. Уходи по-хорошему.
Она постояла секунду, потом вдруг плюнула в сторону Агаты, развернулась и побежала прочь — к станице, скуля, как подстреленная волчица.
Агата стояла белая как полотно, но не плакала.
— Боишься? — спросил Степан.
— Нет, — ответила она.
Только губы дрожали.
— А надо бы бояться. Она теперь тебя ненавидит. Может, беду какую сделать.
— Я не боюсь, вам говорю, — повторила Агата. — Пусть приходит. Я её не боюсь.
И вас не боюсь. И стыда не боюсь.
Она шагнула к нему, взяла за руку.
— Степан, вы хороший. Я знаю. Всё остальное — неважно.
Венчайтесь со мной. Уедем отсюда.
В город, в другую станицу. На Дон. Куда угодно.
Я всё стерплю.
Только не отталкивайте.
Степан смотрел на неё — на эти чёрные глаза, на решительные брови, на тонкую шею, на руки, ещё пахнущие молодостью и травой. И понимал: не отступится.
Девка эта — крепче, чем он сам.
— Не сегодня, — сказал он тихо. — Дай мне время. Я должен с отцом... и с ней... разобраться. А потом... потом поговорим.
— А вы не тяните, — она улыбнулась, хотя в глазах стояли слёзы. — Жизнь короткая.
Я не хочу ждать год, как ваш вяз.
Я хочу жить сейчас.
Она отпустила его руку, отошла к вязу, погладила шершавую кору.
— Ты тоже за нас, старый? — спросила дерево шёпотом. — Подержи его. Не дай упасть.
Вяз будто вздохнул — тихо, протяжно. Один лист сорвался, покружил и упал к ногам Агаты.
— Видите? — сказала она. — И он за нас.
Степан не ответил.
Только покачал головой и пошёл к куреню.
А за его спиной сгущались сумерки. И где-то там, в темноте, притаилась Наталья, — смотрела, дышала, ждала.
Ждала своего часа.
Продолжение следует .
Глава 5