Рассказ.Глава 5.
После той сцены у вяза Наталья исчезла на три дня.
Степан не искал её — зачем? Тарас, говорят, пил беспробудно и шатался по станице, неся какую-то околесицу. Наталью никто не видел. Может, ушла на хутор к тётке, может, в солому забилась, как змея перед линькой.
Агата приходила каждый вечер. Садилась на крыльце, вязала что-то или просто сидела, положив голову на колени. Степан работал, не прогонял. Молчали — и это молчание было легче любых слов.
На четвёртый день, под вечер, Митька прибежал запыхавшийся, без шапки.
— Степан, беда! — крикнул ещё с калитки.
— Наталья твоя... бывшая... она Агатку подкараулила у левады. С ножом, говорят, бегала. Еле девку отбили бабы.
Степан побледнел, схватил Митьку за грудки:
— Агата жива?
— Жива, жива. Поцарапала её только, по руке.
Но крику было — на всю станицу. Её мать, Марфа, сейчас к атаману побежала.
Хотят Наталью вязать.
Степан оттолкнул друга, бросился к коню. Орлик уже стоял под седлом — сам чуял тревогу.
— Да ты погоди! — Митька ухватил за повод. — Не скачи как угорелый. Агата у Анфисы, в моей хате.
Туда иди. А Наталью пусть казаки ищут.
Твоя теперь забота — девку успокоить.
Степан перевёл дух, кивнул. Спрыгнул с коня, пошёл пешком — быстро, широким шагом.
*****
Анфиса встретила его на пороге, поджав губы.
— Входи, Степан. Только тихо. Она в горнице, на лавке лежит.
Рана пустяковая — царапина. А душа...
Он вошёл.
Агата лежала лицом к стене, правая рука перевязана чистой тряпицей, на подушке — бурое пятно.
Пахло йодом и кровью.
— Агата, — позвал он тихо.
Она повернулась. Глаза красные, заплаканные, но взгляд — твёрдый, как сталь.
— Пришли, — сказала не вопросом, утверждением.
— Пришёл. Сама-то как?
— Жива. Видите, — она подняла перевязанную руку. — Чуть плечо полоснула. А я её оттолкнула, она упала, бабы сбежались.
Убежала тварь.
Степан сел на край лавки, взял её здоровую руку.
— Всё, — сказал. — Кончено. Завтра иду к атаману. Просить разрешения на венчание.
Агата села, посмотрела ему в глаза:
— Не боитесь? Станица заговорит. Наталья прирежет нас обоих.
— Не боюсь, — ответил он. И впервые сказал правду. — Потому что ты рядом. А с ней мы управимся.
Вместе.
Она улыбнулась — по-настоящему, впервые за эти дни — и уткнулась носом в его плечо.
— Дождалась, — прошептала. — Спасибо, Степа.
— Не благодари, — погладил её по голове.
— Это я тебя должен благодарить. За то, что не побоялась.
За то, что веришь.
В дверях кашлянул Митька:
— Ладно, голубки. Анфиса ужин собрала. Заодно обсудим, как Наталью ловить.
****
Ночью Степан не спал.
Он сидел на крыльце своего куреня, смотрел на луну, которая теперь снова была круглой и нахальной. Вяз стоял чёрный, и в его листве застрял серебряный свет.
— Ну, старый, — сказал Степан. — Завтра пойду к атаману. А там и к попу. Решился. Агата лучше меня во сто крат.
Может, с ней я человеком стану.
Вяз молчал. Только звезда упала с неба — короткая, яркая, будто добрый знак.
— Спасибо, что не осудил, — добавил Степан. — Спасибо, что выстоял.
Он поднялся, постоял, опираясь рукой о ствол. Через кору, через древесину, через годы — ему показалось, или вяз действительно передаёт что-то? Тепло? Силу?
— Будь что будет, — сказал он. — Я готов.
Где-то за станицей завыла собака — тоскливо, протяжно. Потом смолкла.
Степан перекрестился, перекрестил вяза и ушёл в курень.
Утро начиналось новое — может, последнее в его старой жизни. А новая жизнь ждала за порогом, с чёрными глазами и перевязанной рукой.
Вяз вздохнул — легко, почти неслышно. И замер в ожидании.
*****
Шёл второй месяц осени, когда в станице случилось то, чего боялись все.
Наталья, которую казаки так и не поймали — пряталась у дальней мельницы, у старой мельничихи, — не стерпела. Узнала, что Степан подал атаману прошение о венчании с Агатой, и словно взбесилась. Ночью, когда луну заволокло тучами, она пробралась к куреню.
Степан спал чутко. Орлик забил копытами.
Он выскочил на крыльцо — и успел перехватить её руку с ножом в тот миг, когда она уже замахивалась на дверь.
— Ты! — выдохнул он.
— Я! — закричала она, вырываясь. — Ты меня сгубил, Степан! Не будет тебе счастья!
Ни с ней, ни с кем!
Она рванулась, нож полоснул его по плечу — неглубоко, но кровь хлынула. Степан взвыл от боли и злости, выбил нож ударом ладони, схватил Наталью за косы, прижал к земле.
— Люди! — закричал он. — Помогите!
Сбежались соседи.
Митька, Спиридон, Анфиса. Наталью скрутили, связали.
Она билась, плевалась, выла по-звериному. А когда её поволокли к атаману, вдруг затихла и сказала громко, на всю улицу:
— Не надо меня вязать. Сама уйду.
Степан, прокляни тебя вяз твой!
Её отправили под конвоем в город, к следователю. Дальнейшая судьба её была горькой — тюрьма, потом ссылка.
Больше Степан её никогда не видел.
****
Тарас, узнав, что Наталья пыталась убить сына, пришёл к Степану сам — без зова, без вина, трезвый.
Отец был страшен — похудел, осунулся, глаза впали.
— Прости, сын, — сказал, глядя в пол.
— За всё прости. Я ей ещё на мельнице помог прятаться.
Думал, одумается. А она...
Не знал я, что она нож возьмёт.
Степан молчал долго. Потом поднялся и шагнул к отцу.
— Встань на колени, — сказал.
Тарас упал на колени — в грязь, под старый вяз.
— Прощения прошу, — повторил.
Степан перекрестил отца.
— Встань, батя. Живи. Но в моём доме тебе не место.
Поставишь себе землянку за огородом. Буду кормить. Но с нами — не жить.
Тарас поклонился в ноги и ушёл, шатаясь.
****
Венчание назначили на Покров.
Агата была в белом платье — простом, домотканом, но чистом. На голове — венок из сухих васильков, потому что живых уже не было. Чёрные глаза её сияли, и когда Степан надел ей на палец простое серебряное кольцо (всё, что мог купить), она заплакала.
— Зря плачешь, — сказал он.
— От счастья, — ответила она.
Поп отец Михаил венчал их в старой церкви, где Степан когда-то крестился.
Народу пришло много — и те, кто осуждал, и те, кто жалел. Митька с Анфисой крестились на иконы.
Тарас стоял у притвора, не смея войти внутрь.
После венчания Степан вывел молодую жену на улицу, посадил на коня — впереди себя — и повёз к куреню. Вся станица смотрела, кто с любопытством, кто с усмешкой, кто со слезой.
У вяза они спешились.
— Вот, старый, — сказал Степан, положив руку на кору. — Моя жена. Агата. Ты её знаешь. Она хорошая.
Ветер дунул — с реки, холодный, с первым снегом. Вяз сбросил последние жёлтые листья прямо на головы молодым. Как будто венчал их сам.
— Хочешь, будем жить под тобой? — спросил Степан.
— Хочет , — ответила Агата.
И они обнялись, стоя у корней векового дерева.
***
Зимой случилась стужа, какой не помнили старики.
Степан рубил дрова, топил печь, чинил крышу. Агата пряла, стряпала, шила. По вечерам они сидели у огня, и она читала ему вслух старые псалмы — единственную книгу, которая была в доме.
Тарас жил в землянке, за огородом.
Приходил по субботам, приносил рыбу или мёд, тихо сидел в углу, не поднимая глаз. Степан не выгонял, но и не звал к столу.
Агата иногда ставила ему миску щей — молча, через порог.
Митька прибегал вечерами, заваливался на лавку, рассказывал станичные новости. Наталью сослали за Урал. Станица потихоньку забывала позор.
Жизнь брала своё.
Весной Агата сказала Степану:
— Я понесла.
Он замер. Потом медленно опустился на колени, прижался щекой к её животу.
— Слышу, — прошептал. — Шевелится.
— Ещё нет, — засмеялась она. — Рано. Но будет.
В мае, когда вяз распустил молодые, ярко-зелёные листья, родилась дочь.
Назвали Радой — в честь матери Степана, той самой цыганки, которая сбежала с табором.
Рада родилась чернявая, кудрявая, с такими же чёрными глазами, как у Агаты — и с зелёными искрами, как у Степана.
Бабки ахали: «Цыганёныш чистой воды».
Степан взял дочку на руки — маленькую, тёплую, сопящую — и вынес к вязу.
— Смотри, дочка, — сказал он. — Это твой друг.
Он старше всех на свете. Он видел меня малого, и отца моего, и деда. А теперь увидит и тебя. Расти, Рада. И помни: как этот вяз — стой на своей земле. Не гнись.
Ребёнок открыл глазки — чёрные-пречёрные — и засмеялся беззубым ртом.
Вяз качнулся, уронил на его голову молодой лист — светлый, пахнущий весной и вечностью.
***
Прошли годы.
Старый вяз всё так же стоял у реки, морщинистый, но всё ещё могучий. Его корни уходили глубоко, как память. Его ветви тянулись к небу, как надежда.
Степан поседел совсем. Но ходил ещё бодро, топор держал крепко. Агата расцвела — стала красивой, статной женщиной, и родила ему ещё троих: двух сыновей и ещё одну дочку.
Наталья сгинула в той далёкой стороне, никто о ней больше не слышал.
Тарас умер на восьмой год, тихо, во сне. Степан отпел его в церкви, поставил крест на могиле. Простил — уже давно, ещё при жизни, но сказать не успел.
Митька с Анфисой оставались лучшими друзьями, крестными всех Степановых детей.
А по вечерам, когда закат догорал за курганом, Степан выходил к вязу, садился на траву и молчал. Плечо к плечу с вековым деревом.
— Ну, старый, — иногда говорил он. — Дожали. Выстояли.
Вяз молчал. Но в его молчании была целая жизнь.
Ветви его шелестели — то ли пели, то ли плакали. А над рекой, над станицей, над всей донской землёй, загорались первые, самые чистые звёзды.
И где-то там, в вышине, сплетались корни и ветви, время и вечность, горечь и прощение.
Конец.