Про то, что Гена уходит, я узнала в воскресенье, во второй половине дня.
Стояла у плиты, варила фасолевый суп. Радио вполголоса, кот Степан грелся у батареи. Гена вошёл на кухню и остановился у стола.
Я подумала: хочет чаю.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Ну, мы и поговорили. Двадцать четыре года вместе, сын Антон, квартира в Беляево, дача под Серпуховом. И Дарья, двадцать семь лет, работает у него в отделе.
Я выключила плиту. Суп вылила потом.
Антон приехал через два часа, ходил по комнатам, спрашивал у Гены: «Ты точно хочешь?» Гена говорил «да» спокойно, почти с улыбкой. У него была какая-то лёгкость, которой я не замечала лет пятнадцать. Похудел ещё до объявления, стал иначе двигаться. Купил новые ботинки, я заметила, но промолчала.
В октябре 2022-го ушёл, снял однушку в Бутово.
Антон сказал потом, что папа купил айфон. «А старый же работал», говорил Антон с таким видом, что мне почти стало смешно. Я кивнула: да, работал.
За двадцать четыре года привыкаешь ко всему. Не просто к привычкам, а к ритму: суп по воскресеньям, сериал вечером, его дурацкая манера открывать холодильник и долго смотреть внутрь, ничего не беря. Я привыкла так, что не замечала. А тут вдруг: тихо.
Первые недели было противно, именно противно, не больно. Как когда что-то давно испортилось, а ты только сейчас это почувствовала.
Потом прошло.
Потихоньку обнаружилось, что по утрам теперь сама решаю, когда вставать. Что в воскресенье можно не готовить борщ, потому что просто не хочу борщ. Что можно поставить радио «Культура» и никто не переключит на футбол в восемь вечера.
В ноябре записалась в группу скандинавской ходьбы в Битцевском парке. Каждую субботу в восемь утра, холодно, темновато, воздух пахнет листьями и мокрой корой. Это стало лучшим, что я придумала за тот год.
Купила абонемент в Консерваторию. Хотела лет десять, всё откладывала. Перестала откладывать.
Стала чаще видеться с Тамарой. Не потому что стало плохо, просто стало больше времени. У неё хорошие пирожки с капустой и она знает, когда лучше не говорить ничего.
Весной 2023-го Тамара позвонила в полдевятого утра.
— Ну вот, — сказала она.
— Ну вот, — согласилась я.
Дарья была беременна.
Летом родился мальчик. Гена прислал сообщение, одно, короткое: «у нас сын». Я написала «поздравляю», телефон убрала, налила кофе. Вечером был Шостакович в Консерватории. Хорошо играли.
Я тогда, честно сказать, думала, что вот теперь закончилось. Ну, живёт себе с молодой и новым ребёнком, нас это больше не касается. Антон будет иногда ездить к брату, я буду знать, что всё в порядке, и всё.
Не получилось так.
Осенью 2023-го Антон позвонил голосом, по которому сразу понятно: что-то случилось.
— Мам. Дарья ушла.
Встретила кого-то своего, помоложе Гены и, видимо, с другим расписанием. Про Колю сказала: «Возьми пока, мне сейчас неудобно».
«Неудобно», это её слово.
Гена взял.
Антон рассказывал обрывками. Что отец почти не спит. Что денег на нянечку пока нет. Что Коля болеет, а Гена вообще не очень понимает, что делать: у нас Антон был совсем другим, спокойным с рождения.
Я слушала и молчала. Антон не просил помочь, просто рассказывал.
В феврале 2024-го позвонил сам Гена.
— Слушай. У малого жар. Молочная смесь закончилась. Я один, Антон в командировке. Ты не могла бы... просто смесь купить? Деньги отдам.
Я немного помолчала.
— Какая марка?
Он не знал марку. Я поехала в Пятёрочку на углу, потом в Детский мир на Профсоюзной. Взяла три банки смеси, жаропонижающее для детей до года, ещё что-то по мелочи. В сумме вышло под три тысячи.
Дверь в Бутово открыл Гена в застиранной футболке и старых спортивных штанах, с Колей на руках. Мальчик смотрел на меня с интересом: голубые глаза, нос вздёрнутый. Тёплый, но не горячий, страшного ничего.
Кухня выглядела как кухня мужчины с маленьким ребёнком и без помощи. Бутылочки на сушилке, пелёнки на спинке стула, несколько немытых чашек на столе.
— Заходи, — сказал Гена.
Я зашла. Поставила пакет. Объяснила про лекарство: сколько, когда, как разводить смесь.
— Воды сам тоже попей, — говорю. — У тебя вид, будто тоже болеешь.
— Угу, — он кивнул.
Коля потянулся ко мне с его рук. Я взяла, подержала немного, пока Гена ставил чайник. Мальчик был лёгкий и тёплый, смотрел серьёзно.
— Чай выпьешь? — спросил Гена.
— Нет, мне надо домой.
— Ну, посиди немного.
— Правда надо.
Я ушла через сорок минут.
Потом ещё несколько раз было что-то похожее. Он звонил, я помогала. Не всегда приезжала, иногда просто говорила по телефону, что купить. Антон стал заезжать чаще. Потихоньку справились.
Тамара один раз спросила напрямую: зачем это тебе?
— Ну а что, — говорю. — Мы двадцать четыре года прожили. Хороший он отец?
— Хороший, — согласилась она.
— Ну вот. А то, что в пятьдесят четыре дурак, так это с кем не случается.
Тамара посмотрела на меня с таким видом, будто я сказала что-то странное.
Может, и странное. Я не спорила.
Сейчас Гене пятьдесят шесть. Коле три в июле. Дарья берёт его иногда на выходные, но нечасто. Гена справляется, Антон говорит, что уже нормально.
Мы не вместе. Он не заводил разговора. Я тоже.
Я живу в Беляево. Хожу по субботам в Битцевский парк. Степан всё так же спит у батареи. Завела ещё одну кошку, Маська, рыжая и нахальная, залезает на книжные полки и смотрит оттуда с видом, будто я перед ней в долгу.
В апреле был Брамс в Консерватории. Второй фортепианный концерт. Я сидела в партере и думала только одно: зачем откладывала столько лет.
Хороший вопрос, кстати.
Я привезла ему смесь и жаропонижающее и не взяла его обратно. Правильно ли я поступила? Подпишитесь на канал, напишите в комментариях. Я пишу про такое: про выборы, в которых нет очевидного ответа, и про городскую жизнь, которая то так, то этак.