В прошлом сентябре, вечером в день рождения, я сидела на кухне одна. Гости разошлись. Посуда была вымыта, я вымыла сама, пока Сергей разговаривал с Колей из подъезда в прихожей. За окном шёл мелкий дождь, первый сентябрьский, тот самый, после которого уже не жарко. Я держала чашку с чаем, смотрела на стол, с которого убрала всё до последней крошки, и думала: зачем я два дня убирала то, что никто не заметил.
Ничего страшного не случилось. Просто обычный день рождения. Накрыла хорошо, народу было семь человек, всем понравилось. Мне тоже, в общем, понравилось. Не понравился только момент, когда Коля с Сергеем ушли курить на балкон в середине застолья и не вернулись минут сорок. Я сидела с Ириной из соседнего подъезда и говорила про что-то. Улыбалась. Хорошая хозяйка.
В тот вечер, ближе к ночи, я взяла телефон и написала в заметках: «Правила, которые я больше не обязана соблюдать». Написала семь пунктов. Потом закрыла. Потом открыла и перечитала. Семь правил. Каждому, лет двадцать, не меньше. Некоторые мне объясняли. Некоторые я придумала сама и так уверовала, что забыла, что придумала.
Следующие восемь месяцев я нарушала их. По одному, не торопясь. Ну, почти не торопясь. Иногда по два сразу, такое тоже бывало. Что получилось, расскажу по порядку. Точнее, по обратному.
Правило 7. Брать трубку, когда звонят
Звонок, это важно. Вдруг случилось что-то. Вдруг ждут ответа. Я брала трубку всегда. Ела, вставала, шла к телефону, пятнадцать лет. Ира из соседнего отдела звонила в двадцать один тридцать с вопросом про накладные, я отвечала. Ходила же по квартире, не занята.
В октябре мыла голову. Заслышала звонок, рефлекторно потянулась к телефону, и не взяла. Просто не взяла. Стояла под водой и слышала, как он звонит. Потом перестал.
Это была Ира. Написала через пятнадцать минут: «Звонила, у тебя всё хорошо?» Я ответила: «Мыла голову. Что-то срочное?» Она написала: «Нет, просто хотела спросить рецепт тирамису, если знаешь».
Тирамису. В двадцать один сорок.
С тех пор я не беру трубку с мокрой головой. И если смотрю кино. И если просто не хочу разговаривать. Никто не умер. Тирамису Ира, насколько я знаю, так и не приготовила.
Правило 6. Делать вид, что рада незваным гостям
Ноябрь, воскресенье, у меня на диване лежала книга, на плите стоял суп, я только дочитала интересный кусок и открыла суп, звонок в дверь. Сын Артём с Катей, без предупреждения, «мы просто мимо были, с Коломенской зашли».
Раньше я бы захлопотала. Поставила ещё чайник, достала что-нибудь из холодильника, виновато убрала книгу с дивана и сделала вид, что очень рада.
Я открыла дверь и сказала: «Вы без звонка».
Катя слегка растерялась. Артём сказал: «Ну мы ненадолго». Я кивнула, пропустила их внутрь, налила чай, сказала честно: «Я рада вас видеть. Но я не ждала, устала, в следующий раз лучше предупредите». Они посидели сорок минут, поговорили про ремонт в их квартире, ушли.
Через неделю Катя написала Насте, что мама Ксения как-то изменилась. Настя мне пересказала. Я спросила: «В хорошую или плохую?» Настя подумала и написала: «Не знаю. Другую».
Правило 5. Объяснять дочери свои решения
Настя, умная. У неё своя жизнь, своя квартира со Шоссе Энтузиастов, свои взгляды. Мы дружим, правда. Просто с некоторых пор у неё появилась привычка спрашивать, почему я поступаю так или иначе. Не из зла, из интереса. Но у меня от этого странное ощущение, что я отчитываюсь.
В феврале я сказала, что не поеду на день рождения к тёте Галине в Щёлково. Три часа туда, три обратно, стол на двадцать человек, Галина будет рассказывать, как жили при Горбачёве. Настя написала в тг: «Мам, она обидится». Я ответила: «Возможно». Настя написала: «Почему не едешь?» Я написала: «Потому что не хочу».
Она написала ещё что-то. Я закрыла тг и пошла варить кофе.
Вечером Настя позвонила, мы поговорили нормально, она сказала: «Ты стала другая». Я сказала: «Стала». Она спросила: «Лучше или хуже?» Я честно ответила: «Не знаю. Мне удобнее».
Галина не позвонила и не написала. Жива, я проверила.
Правило 4. Хранить подаренное
В серванте стояли три вазы. Одна, советский хрусталь, от свекрови, лет ей было уже прилично. Одна от коллег, стеклянная, с надписью «40 лет», хотя мне тогда было сорок два, просто нашли подходящую на Вайлдберриз. И одна от мамы, синяя, семьдесят пятого года, мы в семье её звали «та синяя штука».
Синюю я оставила. Мамы нет уже три года, синяя ваза — её, и точка.
Свекровную хрустальную я вынесла в пакете к Надежде Викторовне с четвёртого этажа. Надежда Викторовна собирает советское стекло, у неё в коридоре стойка такая, специальная. Она открыла дверь, увидела вазу, сказала: «Ой, это же Гусь-Хрустальный, ты знаешь?» Я не знала. Она взяла очень аккуратно, обеими руками.
Коллежскую вазу я отнесла в офис и поставила в переговорку. За три месяца никто не спросил откуда она. Стоит.
Я ходила и смотрела на пустое место в серванте ещё несколько недель. У меня, короче, там теперь стоит банка с кофейными зёрнами. Красиво, и пахнет.
Правило 3. Мириться первой
Это правило я нашла сама себе в двадцать шесть лет, когда мы с Сергеем ссорились почти каждую неделю из-за всего подряд. Мне тогда объяснили: если ты умнее, если тебе важнее, ты и иди первой. Я шла. Двадцать лет.
В марте мы поссорились из-за техосмотра машины. Подробности неинтересны, суть: один из нас должен был записаться, никто не записался, штраф. Я ушла в спальню, легла, закрыла глаза. Сергей ходил по квартире, я слышала, он хотел зайти, не зашёл. Потом стало тихо. Прошёл час.
Я лежала и думала: а зачем мне идти первой? Мне не хочется. Мне обидно. Ничего страшного не происходит, если я подожду.
Через два часа он открыл дверь, поставил на тумбочку чашку с чаем. Без слова. Вышел. Я взяла чашку.
Утром он сказал: «Я записал на пятницу». Я сказала: «Хорошо». Чай мы допили молча, и это молчание тоже стало другим — не обиженным, а просто рабочим.
Это был первый раз за двадцать лет, когда пришёл он. Не знаю, что это значит. Но мне понравилось. Странно говорить, но понравилось, просто сидеть и ждать, и пусть он думает тоже.
Раньше было вот как. Ссора, молчание с двух сторон, потом у меня начинало зудеть: надо помириться, это глупо, неприятно, зачем тянуть. И я шла. Говорила что-то вроде «ладно, забудем», Сергей говорил «ну и хорошо», мы пили чай. Всё.
Одна история была лет десять назад. Мы поругались из-за его мамы, точнее из-за её приезда, точнее из-за того, что он пообещал ей: мы встретим на вокзале, не спросив меня, а у меня была своя работа в ту субботу. Я была злой три дня. На третий день не выдержала, пришла сама: «Ладно, я переиграла, встреть её один, я приеду к обеду». Он поднял глаза от телевизора и сказал: «Ну наконец-то».
«Ну наконец-то».
Не злобно сказал. Просто так. Как будто ждал с некоторым нетерпением, когда же я освоюсь с ролью и приду, как обычно. Мне тогда не показалось это странным, потому что я сама так устроила: я всегда приходила. Он привык. Я привыкла.
В марте, пока я лежала в спальне и не шла, я про «наконец-то» и вспомнила. Думала: вот он ходит там, ждёт, когда я выйду и скажу ладно. А я не выйду. И что тогда? Может, он поймёт, что у меня тоже есть настроение, позиция и обида?
Он принёс чай. Не «наконец-то», нет. Просто поставил и вышел. Молча. Это было другое.
Я думала потом несколько дней: что это значит для нас двоих? Что у нас теперь нет этого устоявшегося «она всегда приходит»? Немного страшно. Но вот что странно: мне при этом не было плохо. Скорее любопытно. Как когда переставляешь мебель в комнате, где жила двадцать лет, и первую неделю идёшь в темноте не туда, зато потом стоит так, как тебе нужно.
Правило 2. Следить за тоном голоса, когда устала
Нельзя говорить раздражённо, это давит на других. Нельзя показывать, что не в духе, это создаёт напряжение. Отвечай ровно, улыбайся, фильтруй.
Двадцать лет фильтровала. Это, между прочим, не так легко. Когда внутри всё гудит от усталости, а снаружи надо сделать «всё хорошо, просто немного устала», это работа. Конкретная работа.
В апреле, в пятницу, Сергей спросил за ужином: «Что делаем в выходные?» Я ответила как есть: «Ничего не хочу делать. Хочу лежать и чтобы никуда не надо». Голос у меня был не бодрый, потому что пятница и потому что до этого было четыре дня переговоров по рабочему проекту, который никак не заканчивался.
Сергей посмотрел на меня. Потом сказал: «Ну и хорошо».
В субботу я лежала с книгой. Он смотрел что-то по телевизору. В воскресенье мы съездили за продуктами, пообедали дома. Ничего не сломалось. Только у меня где-то внутри что-то выдохнуло, вот точнее не скажу.
А вы знаете вообще это ощущение, когда перестаёшь держать лицо, и вдруг не случается ничего плохого?
Правило 1. Молчать, когда говорят неприятное
Это было главное. Я держалась за него крепче всего.
Ты взрослая. Не скандаль. Промолчи, пройдёт. Не надо портить вечер. Потом поговоришь.
Потом не говоришь. Несёшь домой.
В мае я была в гостях у Тани Жаровой. Таня живёт в Таганке, квартира большая, народу набилось человек двенадцать. Её муж Гена, очень весёлый мужчина, несколько раз за вечер сказал что-то про женщин после пятидесяти. В том духе, что это страшно. Первый раз, как бы шутку, к слову. Второй, уже развёрнуто, с жестами. Третий, после коньяка, совсем прямо.
Я сидела и смотрела в тарелку. Таня улыбалась так, как улыбаются, когда привыкли.
На третий раз я сказала ровно: «Гена, ты уже третий раз возвращаешься к этой теме. Что-то тебя в ней занимает?»
За столом стало тихо. Гена сказал: «Я просто шучу». Я сказала: «Понимаю». Взяла кусок пирога с тарелки. Разговор переключился.
Таня поймала меня в прихожей, когда я одевалась. Сказала тихо: «Ты молодец. Я сама никогда не могу». Гена со мной в этот вечер больше не разговаривал. Я особо и не расстроилась.
В прихожей Таня помогала мне с пальто. Тихо спросила: «Как ты так умеешь?» Я сказала: «Я не умею. Просто сказала». Она покачала головой: «Нет, я так не могу. Меня потом трясёт, даже если ничего не скажу».
Она застегнула мне пуговицу, по привычке, как детям. У неё есть дочь, лет пятнадцати, наверное, жест остался. Сказала: «Приходи ещё». Я сказала: «Приду».
На Таганке в мае тепло уже по-летнему. Я шла к метро и думала про Таню. Она сказала «я так не могу» так, как говорят про данность: как рост, как цвет глаз. Невозможно изменить.
Я тоже так говорила. Не вслух, но говорила. «Я не умею, я неконфликтный человек, мне легче промолчать». Лет десять эта фраза жила где-то в голове как объяснение: почему я не сказала, когда надо было. Потому что я такая. Потому что так не умею.
Мимо лавки с двумя бабушками, мимо открытого кафе с одним столиком на улице, мимо кота на подоконнике. Всё как обычно. Только мне было немного странно. Не от того, что я сказала Гене. От того, как именно. Ровно. Без дрожи в голосе. Просто вопрос: что тебя в этой теме занимает? И он опешил, не я.
Я думала: может, молчание, это не характер. Может, это просто привычка, которую выдают за характер. Привычка удобнее для всех, поэтому её поддерживают: не скандаль, не порти, будь хорошей. А потом ты её описываешь как себя, и забываешь, что это не ты, а то, к чему привыкла.
На Авиамоторной ещё горели фонари. Я вошла домой, разулась в прихожей, Сергей смотрел кино. Он спросил: «Хорошо провела?» Я сказала: «Да, интересно было».
Я бросила семь правил. Одно вернула, не скажу которое. Жизнь от этого, в общем, не изменилась глобально. Никто не объявил мне бойкот. Никуда не отказали в приглашении. Сергей не ушёл, Настя звонит примерно с той же частотой, Ира всё ещё пишет про рецепты.
Просто мне стало легче ходить по своей же квартире.
Правильно ли я сделала, что бросила всё сразу, за один месяц, или лучше было по одному, потихоньку? Мне кажется, я бы растянула на ещё двадцать лет, если по одному.
Раз в несколько дней такие истории. Подпишитесь, чтобы не пропустить.