Аня варила гречку. Точнее, доваривала. Маленькая Мила сидела в стульчике и стучала ложкой по столику. Тимоша рисовал что-то непонятное на листе, который вчера выпросил из тетради.
Дверь открылась без звонка.
– Так. Где ребёнок?
Валентина Петровна вошла как обычно: в сапогах, с пакетом, с двумя детскими шапками на плече. Тяжёлые золотые серьги-кольца качнулись, когда она наклонилась поправить пакет.
– Здравствуйте, – сказала Аня и вытерла руки о полотенце.
– Здравствуй. Я возьму Тимочку до воскресенья. И Милу заберу. Полежишь, отдохнёшь. А то ты, Анют, вся серая.
Аня прокрутила резинку для волос на запястье. Один раз. Второй.
– Валентина Петровна, мы вчера говорили. Тимоша простужен.
– Да какой простужен. Сопли это. У всех зимой сопли.
Она прошла в комнату, открыла шкаф и начала складывать детскую одежду в свой пакет. Не спрашивая. Так, словно у неё на это право давно было записано где-то на бумаге.
– Подождите.
– Ань, ты что? Я бабушка. Я двоих вырастила. Игоря и Свету. Никто не умер. Все нормальные.
Аня шагнула к шкафу.
– Я сама воспитаю внуков, ты не справляешься, – сказала Валентина Петровна так спокойно, будто говорила про погоду. – Посмотри на себя. Каша на плите подгорела. Девочка в стульчике уже двадцать минут орёт.
Мила не орала. Мила стучала ложкой и смеялась.
Но Аня посмотрела на плиту. И каша правда подгорела. И тогда она подумала: а ведь свекровь права. А потом ещё раз посмотрела на её серьги и подумала: нет.
Ключ Аня дала ей сама. Год назад, когда родилась Мила. Игорь однажды сказал, что мама хочет помогать, и попросил отдать ей запасной. Аня отдала. Это казалось логичным. Бабушка живёт через две остановки. Удобно. Если что, забежит, посидит.
Сначала так и было. Валентина Петровна звонила, спрашивала, можно ли прийти. Приносила куриный бульон, которого Аня не просила, но ела. Сидела с Тимошей, пока Аня бежала в поликлинику с младшей.
Потом перестала спрашивать. Сначала не предупреждала о коротких визитах: зашла, занесла яблоки, ушла. Потом стала задерживаться. Потом стала переставлять.
Аня заметила это в кухне. Ложки лежали не там. Сахар стоял в банке для соли. Детская смесь, которую Аня покупала по рекомендации педиатра, оказалась в мусорном ведре.
– Валентина Петровна, а где смесь?
– Выбросила. Дрянь это. Я Игоря на манке поднимала. Здоровый мужик вырос. Манку купи.
Аня тогда промолчала. Манку не купила. Смесь купила снова. Но осадок остался, как мутный круг от стакана на столе: вытерла, а след всё равно виден.
В декабре Валентина Петровна забрала Тимошу на выходные. Сказала, что поедут к тёте Свете на дачу, мальчику свежий воздух нужен. Аня согласилась, Тимоша любил собаку у тёти Светы.
Тимоша вернулся в воскресенье в пальто, которое ему было мало, с мешком конфет и со словами:
– Мам, я ел шоколад на завтрак.
– Что?
– Бабушка сказала, что ты строгая. А она добрая. У бабушки можно.
Аня снова прокрутила резинку. Один раз. Второй. Потом ещё.
Игорь, услышав про шоколад на завтрак, пожал плечами:
– Ань, ну она же бабушка. Ей хочется баловать. Пусть.
– Она сказала ему, что я строгая.
– Ну так ты и есть строгая.
Он сказал это с улыбкой. Без злости. Аня кивнула. Но что-то в её груди сделалось теснее.
В январе Валентина Петровна приехала в среду в одиннадцать утра. Аня лежала с температурой. Тимоша смотрел мультик на её телефоне.
– Так. Мать болеет, отец на работе, бардак. Я заберу детей до выходных.
– Не надо, я справлюсь.
– Ага. Видно, как ты справляешься. Чай в кружке холодный, на кухне посуда, в комнате игрушки. Анют, ну ты же мать. Соберись.
Аня собралась. Села на кровати. Резинка слетела с запястья и упала на пол. Свекровь подняла её, посмотрела с лёгкой брезгливостью и положила на тумбочку.
– Соберу детей. Не вставай.
Аня смотрела, как она собирает. Слышала, как Тимоша спрашивает, поедет ли мама. И как бабушка отвечает, что маме надо отдохнуть от них, что она устала.
Маме не надо было отдыхать от них. Маме надо было полежать час и встать. Но Аня ничего не сказала. Лежала.
Через две недели Тимоша играл с конструктором на полу. Аня резала яблоко.
– Мам, а ты правда ничего не умеешь?
Нож остановился над яблоком.
– Что?
– Бабушка сказала по телефону тёте Свете. Что ты ничего не умеешь. И что нас надо забирать к ней совсем.
Аня положила нож. Подошла к Тимоше. Села рядом на пол. Посмотрела на конструктор: красный домик, зелёная крыша.
– Тимош. А ты как думаешь?
Тимоша подумал.
– Ты умеешь печь блины. И знаешь, как Милу укладывать. И ты с нами поёшь.
– А бабушка?
– Бабушка ругается, когда я не ем кашу. И говорит, что папа в детстве был лучше.
Тимоша улыбнулся, как будто рассказал секрет, и продолжил собирать домик.
Аня поднялась. Резинка снова закрутилась на пальце. Она думала, что сделать. И впервые подумала чётко.
В пятницу Валентина Петровна пришла с большой клетчатой сумкой. С той самой, что у всех бабушек.
– Беру Милу до воскресенья. Игорь сказал, ему надо выспаться. У него на работе аврал.
– Игорь не сказал мне.
– Он мне сказал. Этого достаточно.
– Нет, недостаточно.
Свекровь остановилась. Впервые за год она посмотрела на Аню так, словно увидела её впервые. Не невестку. Не жену сыночка. А отдельного человека.
– Я сама воспитаю внуков, ты не справляешься, – повторила она ту же фразу, что сказала в коридоре две недели назад. – Я серьёзно. И Игорь со мной согласен.
В этот момент в коридор вышел Игорь. В пижамных штанах, с чашкой кофе.
– Что согласен?
– Ты сказал маме, что я не справляюсь?
Игорь моргнул. Один раз. Второй. Как Аня моргала когда-то на собеседовании, когда не знала ответ.
– Я сказал, что ты устала. Это разное.
– Нет, Игорь. Это одно и то же, если она это слышит как разрешение.
Аня подошла к двери. Сняла с крючка связку ключей свекрови. Связка была отдельная, на брелоке в виде рыбки, Валентина Петровна сама выбирала.
– Валентина Петровна. Это вы вырастили Игоря. Своё дело сделали. Моих детей я подниму без репетиций.
Она протянула ключи.
– Это что? Ты что, выгоняешь меня?
– Я возвращаю вам ваше время. И забираю своё.
– Игорь!
Игорь поставил чашку на тумбочку. Слишком ровно поставил. Так, словно если поставить ровно, ничего не разобьётся.
– Мам. Ань права.
Свекровь молчала секунд десять. Потом взяла ключи. Положила в карман пальто. Подняла клетчатую сумку, в которой ничего не было, кроме шапок и пары детских колготок.
– Ну-ну. Посмотрим, как ты будешь без меня.
– Посмотрим, – сказала Аня.
Дверь закрылась. Тихо. Без хлопка.
Аня вернулась на кухню. Каша на плите доварилась без неё, остыла и засохла по краям. Аня выкинула её в мусор и поставила новую.
Мила стучала ложкой. Тимоша рисовал.
Аня сняла резинку с запястья. Посмотрела на неё. Чёрная, потёртая, с торчащей ниткой. Собрала волосы в хвост, закрутила резинку дважды и отпустила.
Запястье было голое. Чуть холодно.
Игорь стоял в дверях кухни.
– Ань. Я не думал, что она так.
– Думал. Просто было удобно.
Он не ответил. Подошёл, обнял её сзади, постоял.
Через неделю Валентина Петровна позвонила. Аня взяла трубку. Они говорили ровно. Договорились о встрече в субботу. В кафе. С детьми. На два часа.
– Я приду, – сказала свекровь.
– Мы будем рады, – сказала Аня.
И подумала: рады. Наверное.
На запястье больше ничего не было. Хвост держался сам.