Он вошёл на кухню в голубой рубашке, в той самой, которую я гладила утром. Переговорная. У него было три рубашки для серьёзных разговоров, и эта – самая серьёзная.
– Лен, сядь.
Я села. Чайник ещё шипел на плите, а мне уже было ясно, вода закипит без меня.
– Я подал заявление. Вчера.
Он положил бумаги на стол, ровно, углом к краю. Как обычно клал счета, квитанции, договоры. У нас на кухне всё раскладывалось по углам.
– На расторжение брака, – добавил он, как будто я могла подумать, что на участок в садовом товариществе.
Я кивнула. Руки сами потянулись к чайнику, выключили газ. В тишине стало слышно, как капает из крана. Я забыла позвонить сантехнику. Опять.
– Лен, ты... ты ничего не скажешь?
– Почему вчера?
Он моргнул. Ждал, видимо, другого вопроса. Про «как же мы», «почему ты так», «есть ли другая». А я спросила про вчера.
– Я думал... долго. И знаешь, я заслуживаю большего.
Вот. Вот она, эта фраза. Я её уже слышала. В декабре, когда он не получил премию, и в марте, когда его обошли с проектом, и летом, когда у тёщи была годовщина, и он сказал: «Я заслуживаю большего, чем сидеть с твоей роднёй». Теперь он заслужил больше меня.
Я встала. Не потому что хотела куда-то идти, а потому что сидеть стало нечем.
– Хорошо, – сказала я.
Он смотрел мне в спину, я чувствовала этот взгляд лопатками. Он ждал сцены. У нас всегда были сцены. Я кричала, он молчал, потом уходил на балкон курить, возвращался, говорил «ну хватит уже», и всё как-то затягивалось до утра.
Я прошла в спальню и открыла шкаф.
Рубашки висели по цветам. Я их так вешала тринадцать лет. Светлые – слева, тёмные – справа, галстуки – на внутренней дверце. Я сняла с полки чемодан, тот серый, с которым он ездил в командировки. Подумала, что он пригодится.
– Лен, ты что делаешь?
Он стоял в дверях. Я не обернулась.
– Собираю тебя.
– Погоди, я же не сказал, что сегодня...
– А когда? В среду удобнее? У меня в среду йога.
Я говорила спокойно. Меня саму это пугало, честно говоря. Внутри должно было что-то звенеть, ломаться, но внутри было как на кухне после того, как всё убрано: пустой стол, чистая плита, выключенный свет.
Я складывала рубашки стопкой. Светло-голубая – сверху. На манжете пятнышко от кофе, которое я не смогла вывести в прошлом году. Я тогда сидела над этой рубашкой в ванной, тёрла перекисью, потом содой, потом просто плакала над раковиной, потому что он сказал: «Ну ты же умеешь, ты же всегда умела».
– Лен. Лена. Остановись.
Он взял меня за локоть. Мягко. Так, как давно не брал.
– Мы же можем поговорить.
– О чём, Серёж?
Я посмотрела на него. Он был в своей переговорной рубашке, но глаза у него стали другие – как у клиента, который понял, что условия сделки изменились.
– О нас.
– Нас нет уже года три. Ты просто сейчас это оформил.
Он отпустил мой локоть. Сел на край кровати. Я продолжала складывать. Галстуки в сторону, носки в пакет, бритвенные принадлежности в косметичку. У меня даже косметичка для него была, подписанная изнутри маркером – «Серёжа, не моя».
Потом я достала с верхней полки блокнот.
Обычный, в клетку, с загнутыми уголками. В нём – дни рождения его коллег, телефоны его врачей, размер обуви его племянника, дата прививки собаке, которую мы потом отдали, когда у него нашли аллергию. Там было всё, что он не помнил. Тринадцать лет памяти, расписанной моей рукой.
Я положила блокнот сверху на рубашки.
– Это тебе.
– Зачем?
– Тебе пригодится. У Игоря день рождения двадцать шестого. Он обидится, если забудешь.
Он смотрел на блокнот так, будто это была граната.
– Лен, послушай. Я, может, погорячился. Может, мы...
– Серёж.
Я закрыла чемодан. Щёлкнули замки, оба, один за другим. Тихий такой звук, а я слышала его как выстрел.
– Ты заслуживаешь большего. Иди заслуживай.
Я вынесла чемодан в коридор. Поставила у двери. Вернулась на кухню, включила чайник заново. Он стоял в комнате ещё минут десять, я слышала – не двигался. Потом вышел, взял чемодан, постоял у двери.
– Лен...
Я не обернулась. Я наливала себе чай в ту самую кружку, с отбитой ручкой, которую склеивала прошлой зимой. Она держалась на моём клею и на моей вере, что склеенное – это тоже целое.
Дверь закрылась.
Утром я проснулась от тишины. Не от звонка будильника, не от его кашля в ванной, не от шума электробритвы. Просто от тишины.
Я лежала и смотрела в потолок. На шкафу, в той части, где висели его рубашки, теперь было пусто. Плечики позвякивали от сквозняка. Я встала, подошла, сняла все пустые плечики и сложила их в коробку. Коробку поставила в угол.
На кухне на столе всё ещё лежали его бумаги. Ровно, углом к краю. Я взяла ручку, расписалась там, где отметили галочкой, и положила ручку рядом. Тоже ровно. Пусть полежит.
Потом я достала из шкафа свою кружку – не склеенную, целую, белую, с цветочком, которая простояла там полгода, потому что он говорил, что «эта какая-то детская». Налила в неё чай.
Чай был горячий. Я подула на него, как дула тринадцать лет назад, когда мы только начинали. И подумала: а ведь и я, наверное, заслуживаю большего.
Только большего – чего?
На этот вопрос я себе ответ ещё не дала. Но кружка была целая. Это уже что-то.