В конце января Катя приехала с двумя чемоданами.
Виктор встречал её на Таганской, звонил мне с Садового: сказал, чтобы не беспокоилась, они сами доберутся. Я в то время уже накрывала на стол.
Племянница Виктора, двадцать три года, из Воронежа. Устроилась стажёркой в маленькое агентство на Тверской, место в общежитии не дали, снять комнату одной не потянуть.
— Ну месяц, максимум три недели, — сказал он мне за несколько дней до её приезда. — Пока не встанет на ноги.
Я тогда подумала: три недели, ладно.
Нас двое, квартира двухкомнатная, по московским меркам нормально, но не с запасом. Я привыкла к своему распорядку: встать рано, кофе в тишине, поработать до обеда. Вечером тоже своё: Виктор рядом, книга, всё на своих местах.
Ну, Катя же «ненадолго».
Первую неделю всё шло тихо. Катя вставала рано, уходила, возвращалась к восьми, говорила «спасибо» за ужин. Виктор был доволен: «Видишь, всё нормально». Я соглашалась.
На второй неделе начались мелочи.
Сначала ванная. Утром открываю: полотенце на полу, крышка от геля без колпачка, зубная паста брошена как есть. Ладно, думаю. Молодая, не приучена.
Потом кухня. Кружка в раковине вечером. Потом две. Потом сковородка с остатками яичницы с пятницы, и ещё тарелка, и ещё ложка.
Я мыла. Ничего не говорила. Думала: пройдёт.
Не прошло.
На третьей неделе я пришла готовить завтрак и увидела, что варёная курица из холодильника исчезла. Катя накануне поздно вернулась, видимо перекусила. Я постояла у открытого холодильника секунд двадцать. Потом закрыла его.
Постучала к ней в комнату.
— Катя, можно минуту?
Она выглянула: телефон в руке, один наушник в ухе.
— Да?
— Слушай, давай договоримся. После себя ванную и посуду, хорошо? И продукты: если берёшь из холодильника, предупреди. Или купи взамен.
— Ой, ну конечно! — она правда смутилась. — Прости, я не подумала. Поздно было, схватила быстро... Завтра же верну!
— Ладно, — говорю.
И пошла делать яичницу. Не из курицы.
Думала: поговорили, наладится.
Через неделю в ванной снова был погром. Курица снова пропала, и ещё сыр с ней, тот самый Гауда из Перекрёстка, который я берегла на выходные.
В феврале Катя стала возвращаться позже. Иногда в одиннадцать, иногда после. На кухне говорила по телефону, смеялась, рассказывала что-то подруге долго, с подробностями. Мы с Виктором уже спали.
Как-то в половине первого меня разбудил шум. Встала, вышла в коридор.
Катя стояла у плиты. В полотенце на голове, в пижаме, грела вчерашний суп. Рядом на столе лежал открытый пакет с чипсами.
— Катя, — говорю. — Половина первого.
— Прости-прости, — она убавила газ. — Я тихонько...
Я постояла в дверях. Посмотрела на эту картину: женщина в полотенце греет суп в чужой кухне в полночь. Потом развернулась и пошла обратно.
Лежала в темноте и думала: я устала. Не от кружек конкретно и не от курицы. От ощущения, что мой дом стал чужим. Утренняя тишина исчезла, её занял чужой завтрак в одиннадцать. Вечер с Виктором превратился в ожидание, когда хлопнет входная дверь. Я стала ходить по своей квартире тихо, чтобы никому не мешать. Это была моя квартира.
Пятая неделя. Шестая.
Катя ни разу не предложила денег за коммунальные. Ни разу не купила продуктов в общий холодильник. Один раз принесла коробку конфет, початую. Я убрала в ящик, ничего не сказала.
Честно? Я уже и не ждала. Просто ждала, когда всё это закончится само. Но само ничего не заканчивается.
В начале марта Виктор сам за ужином произнёс:
— Слушай, ну сколько уже можно.
Я отложила вилку.
— Вот ты говоришь «сколько можно», — говорю. — А ты сам ей что-нибудь говорил?
Он помолчал.
— Ну... неловко. Родня всё-таки.
— Тогда или ты, или я.
Он поковырял картошку. Потом:
— Поговори ты. Ты лучше умеешь.
Вот так «лучше умею».
В воскресенье, когда Катя вышла на кухню к обеду, а в выходные у неё это происходило около часа, я попросила её присесть.
Она смотрела на меня. По-моему, уже догадывалась.
— Катя, без обид, хорошо? Ты живёшь у нас уже семь недель. Договаривались на три. Я понимаю, что Москва сложная, что жильё дорогое, но мне стало некомфортно дома. Это не претензия лично к тебе. Это ситуация.
Она смотрела в стол.
— Думаю, тебе надо искать своё. Комнату, угол — сейчас много снимают вскладчину. Хочешь, помогу поискать.
— Я понимаю, — сказала она. Тихо. — Я постараюсь быстро.
Через полторы недели Катя переехала к двум коллегам: нашла через рабочий чат, сняли трёшку на Бауманской.
В день отъезда Виктор помогал ей с чемоданами. Я упаковала ей еду в контейнеры: что было в холодильнике, чтобы не голодная ехала.
Когда дверь закрылась, я пошла на кухню. Поставила чайник. Села у окна.
Те же шкафы, та же старая плита, та же кружка с трещиной, которую жалею выбрасывать. Только тишина другая. Своя.
Виктор вечером сказал:
— Ну и правильно. Надо было раньше.
Я промолчала. Ну, это ведь он две недели мне говорил: «поговори ты».
Нас долго учат не создавать конфликтов. Войти в положение. Родня. Молодая. Три недели же, это же не навсегда. И мы молчим: неделю, две, пять, семь. А потом удивляемся, почему в собственном доме не по себе.
Дом не гостиница. Даже для родни.
Семь недель я терпела. Стоило ли ждать так долго или лучше было говорить уже на третьей неделе? Подпишитесь на канал и напишите в комментариях. Здесь городские истории про дом, соседей и жизнь в большом городе, где всё немного теснее, чем хочется.