Алёна не отходила от постели отца, чьи дни близились к закату. Она отказывалась понимать, как беспощадный недуг в столь короткий срок превратил полного сил человека в эту иссохшую оболочку. Если бы не его взгляд, она решила бы, что жизнь уже оставила его, но в зрачках ещё теплился робкий свет.
– Алёнушка, доченька, – едва слышно прошелестел он пересохшими губами. – Обещай мне...
Он зашёлся кашлем. Алёна смочила ему рот влажной тканью.
– Пап, я сделаю всё, что нужно, – проговорила она, гладя его руку, обтянутую пергаментной кожей.
– Обещай, что бы ни случилось, ты останешься всё той же доброй, мудрой и светлой девочкой, которую я так бесконечно люблю.
В груди у него заклокотало, но усилием воли он продолжил:
– Ты как никто другой достойна счастья. Мама гордилась бы тобой.
Отец глубоко вздохнул, и напряжение отпустило его тело, будто он успокоился и погрузился в сон. Но всем стало ясно: его не стало. Алёна наконец позволила пролиться слезам, которые сдерживала всё это время, страшась расстроить папу. Он не выносил, когда его жалели. «Жалость принижает, – часто повторял он. – Достоинство, честь и искренность – вот что возвышает. Когда с рассветом ты рыдаешь в подушку, а после идёшь и исполняешь свой долг. Когда тебя пытаются задеть, а ты не снисходишь до низкой расплаты».
И вот теперь он лежал в больничной палате и уже никогда не скажет ей ласкового «моя девочка». Сёстры отвели Алёну в комнату персонала, дали успокоительное.
– Ему больше не больно. Возможно, хоть это принесёт вам утешение, – проговорила пожилая сестра.
Вернувшись в дом и не найдя там мужа, Алёна плотнее закуталась в плед и села у окна, сжимая в ладонях чашку обжигающего чая. Что теперь станется? Просторный отцовский особняк выглядел опустевшим и тоскливым. Она жила здесь с Виталиком, прежде чем отец занемог, но потом забрала его к себе, невзирая на недовольство супруга.
– Ты соображаешь, что дом насквозь пропахнет микстурами и хворью? – ворчал тогда Виталик. – Отчего твои брат и сестра не могут приютить его? Во-первых, у Кирюши супруга в положении, какой тут стресс, а у Светы квартира крохотная да двое ребятишек – куда им ещё один, да и присматривать за отцом у них времени нет.
Алёна пыталась находить оправдания родным, хотя втайне сердилась: они почти не появлялись у постели больного.
– Конечно, все чрезвычайно заняты! – усмехался тогда муж. – Посмотрю, как они будут заняты, когда придёт время делить наследство.
– Виталик, перестань...
Алёне были неприятны подобные беседы, и она избегала их как могла. Михаил Георгиевич был человеком состоятельным, всего добился своим умом, трудом и мастерством. С будущей женой он познакомился, когда сам ещё был зелёным студентом, и она всегда оставалась для него единственной опорой и надёжным тылом. Она родила ему двух дочерей и сына, но, когда младшей стукнуло четыре, недуг забрал маму. Заниматься Алёной стало некому: Кирилл целыми днями пропадал на улице, старшая сестра старалась обустроить собственную судьбу – словом, обоим было не до крохи. Михаилу приходилось таскать малышку с собой и в офис, и на объекты, и на деловые встречи. Девочка сильно привязалась к отцу, и когда он занемог, у неё даже тени сомнения не возникло: он должен жить с ней.
У отца была своя квартира, куда он перебрался из семейного дома после ухода супруги. А в том самом доме, где прежде обитала вся семья, теперь жили Алёна с Виталиком. Прочим своим детям он купил по одинаковой двухкомнатной квартире.
– Это ваш стартовый рубеж, – объявил он Светлане и Кириллу, вручая ключи. – А уж как вы распорядитесь – продадите, растранжирите в сомнительных заведениях или преумножите – решать вам. Образование у вас у всех приличное, надеюсь, не разочаруете.
Кирилл не стал мудрствовать и просто въехал туда с молодой женой, они готовились к появлению первенца. Светлана вышла замуж и с помощью супруга расширила жилплощадь на одну комнату; теперь они ютились втроём, хотя по сравнению с отцовским домом это было скромное обиталище. Бизнес Михаила Георгиевича приносил добротный доход, а Алёна, работавшая с отцом бок о бок, ни в чём не нуждалась. Виталик же служил в подрядной организации, с которой Михаил однажды подписал договор. Там-то Алёна с ним и познакомилась.
Близилась полночь, а мужа всё не было. Алёну пробрал озноб, она разожгла камин и устроилась в кресле перед ним. Согревшись, незаметно задремала. Разбудил её звук отворяемой двери.
– Ты дома? – изумился нетрезвый супруг. – Я думал, ты у отца, как обычно.
– Папы больше нет, – почти беззвучно произнесла она, и слова отдались острой болью в сердце.
– Ну вот и славно! – вырвалось у Виталика, но, спохватившись, он поспешно добавил: – Отстрадал, значит. Можно звать специалистов по уборке, чтобы наконец вытравить этот ненавистный дух.
– Замолчи! – выкрикнула Алёна. – Ежели тебе претит запах, поищи себе другое пристанище.
– Да ладно тебе, прости, – примирительно произнёс муж.
Покидать столь шикарный дом ему решительно не хотелось, и уж если он столько лет выносил эту обстановку, то потерпит ещё немного.
Минуло полгода. Всех семерых родственников почившего Михаила Георгиевича призвали на оглашение завещания. Кирилл и Светлана явились с супругами, сидели как на углях. Их терзали сомнения насчёт справедливого распределения наследства, ведь все знали: отцовской любимицей была только Алёна. Виталик тоже в нетерпении ожидал момента, когда несметные богатства хлынут на его жену, а значит, и на него самого. В итоге все с надеждой вперились в нотариуса, перед которым лежал опечатанный конверт. После стандартного вступления он обвёл собравшихся взглядом и продолжил зачитывать:
– Своё имущество я завещаю в следующих долях: старшей дочери и сыну в равных долях – мой бизнес; Светлане – мою трёхкомнатную квартиру и автомобиль; Кириллу отходит дом. Все средства с моих банковских счетов я жертвую детскому фонду по борьбе с онкологическими заболеваниями.
По кабинету прокатился возмущённый шёпот. Старшие дети и их вторые половинки приняли такой расклад без восторга: ведь счета отца хранили весьма внушительные суммы.
– Моей младшей дочери Алёне, – нотариус чуть повысил голос, – я завещаю старую пасеку в деревне. Она становится её единоличной собственницей.
Сначала в помещении повисла глубокая тишина: родственники переваривали услышанное. Но затем раздались сперва приглушённые смешки, а вскоре хохот из кабинета доносился уже до другого конца коридора.
– Ну батя, ну отчебучил! – утирая слёзы от смеха, качал головой Кирилл. – Это он таким манером подсластил тебе микстуру, Алёнка, после того как ты три года с ним нянчилась.
– Да, причудливо, конечно, – поддержала Светлана. – Но такова отцовская воля, мы не вправе её судить.
Виталик, осознав подобный подарок судьбы, изменился в лице. Он-то рассчитывал на солидные капиталы, а тут – какие-то дряхлые ульи. И ради этого он столько выносил тягостный дух в доме! Муж резко поднялся и, ни на кого не глядя, вышел из кабинета под изумлённым взором жены и понимающими взорами остальных.
– Жаль тебя, сестрёнка, – с притворным сочувствием похлопал её по плечу Кирилл. – Что уж поделать, не судьба.
– Прошу, не надо меня жалеть, – Алёна стряхнула руку брата, помня отцовские слова. – Если папа рассудил так, значит, были на то веские причины.
Дома она застала мужа за сборами чемодана.
– Ты куда-то уезжаешь? – изумилась она.
– Я ухожу, – продолжая укладывать вещи, бросил он.
– То есть как это? Почему? – опешила Алёна.
– Прочь из этого склепа, который вдобавок теперь уже не твой.
– Но... – она на миг утратила дар речи.
– Что «но»? Думаешь, я потащусь с тобой в эту глухомань, где меня сожрут твои одичавшие пчёлы или медведи? Да я терпел всю эту богадельню только потому, что уповал на рассудительность твоего отца. – Забросив в чемодан последнюю рубашку, Виталик зло глянул на жену. – И что я вижу? Всё достаётся не тебе! Это какая-то злая насмешка, вот чем он отплатил тебе за уход, за то, что ты таскала за ним утки и слушала его жалобы!
– Прекрати! – Алёна зажала ладонями уши, не в силах выдерживать эту тираду.
– Ах, неугодна правда? – усмехнулся Виталик. – Так знай: я ухожу к другой женщине, с которой у нас близкие отношения уже два года, и у неё, в отличие от тебя, есть собственное жильё и нет угасающих родственников. Хватит с меня, натерпелся. На развод подам сам.
Он застегнул молнию на чемодане, с презрительной насмешкой окинул Алёну взглядом и, швырнув ключи на столик в прихожей, вышел, громко хлопнув дверью. Она будто застыла в изваяние. Ухаживая за отцом, она, выходит, не заметила, как переменился муж. Теперь же внутри не осталось ничего, кроме горечи обиды и жгучей боли от предательства.
Из тяжких раздумий её выдернул звонок брата.
– Привет ещё раз. Ты дом когда освободишь? Мы с женой хотим поскорее перебраться, чтобы к появлению ребёнка обустроить комнату, да и проветрить там всё необходимо – дышать невозможно.
– Да, конечно... – как во сне ответила она и положила трубку, не слушая, что там ещё пытался сказать Кирилл.
Сжимая в кармане увесистый ключ – по-видимому, от сарая, доставшийся ей вместе с пасекой, – Алёна тряслась в электричке, направляясь в свои новые владения. Документы на пасеку лежали в сумке вместе с копией завещания и прочими бумагами. После удобных авто и уютного дома, жёсткие сиденья и запах чужих немытых тел вкупе с резким духом лишь обостряли чувство беспросветной тоски. Алёна приникла лбом к холодному стеклу, силясь ни о чём не думать.
Пять часов дороги, и конечная станция с названием «Разъезд 17-й километр» встретила её пустым перроном посреди лесной чащи. Неподалёку темнел железнодорожный переезд. Когда электричка двинулась в обратный путь, Алёна разглядела телегу с лошадью, которая переступала у шлагбаума. В повозке сидел человек в монашеском облачении.
– Извините! – закричала она, взмахнув руками. – Подождите, прошу вас!
Она кинулась к переезду, волоча за собой чемодан, что подпрыгивал на кочках и больно бил по ногам. Лошадь спокойно миновала пути и остановилась, дожидаясь Алёну.
– Здравствуйте, – едва переводя дух, выпалила она. – Не подскажете, как отыскать пасеку?
Монах, казалось, вовсе не испытал удивления и кивнул ей на сиденье, одновременно помогая с багажом.
– Вы дочь Михаила? – окинув её оценивающим взором, неожиданно спросил он и слегка тронул поводья. Лошадь, только того и ждавшая, зашагала вперёд.
– Да, я Алёна. Папа ушёл из жизни полгода назад, вот направляюсь в свои угодья, – с горькой усмешкой ответила она.
– Зря вы так. Михаил обожал свою пасеку и пчёл. А его мёд... Чудесный мёд, его ценят весьма влиятельные господа, и ещё он снабжал им детские приюты в округе. Ваш отец был замечательным человеком, – покачал головой монах.
– Только я, честно признаться, вовсе не представляю, как со всем этим управиться, – будто оправдываясь, продолжала Алёна. – Я ведь пчёл-то лишь на картинках видела, да и в пособии ничего не смыслила...
– Игнат вас всему выучит. Он много помогал вашему отцу и многому научился, так что не тревожьтесь, постепенно освоитесь, – не оборачиваясь, успокоил её возница.
Дорога бежала через лес, и по обе её стороны не виднелось ни единого селения. Наконец лошадь встала на опушке неподалёку от строения, походившего на храм.
– Что это за место? – изумилась она.
– Монастырь, – кратко пояснил мужчина. – А ваш домик чуть дальше. Сейчас кликну Игната, он вас отвезёт и всё покажет. Побудьте тут пока.
Алёна осталась в телеге, оглядываясь по сторонам. Монастырь приютился на небольшом возвышении, близ леса, а рядом расположились хозяйственные постройки. В отдалении темнели заросли лиственных деревьев, но, сколько Алёна ни всматривалась, не могла их опознать.
– Это липы, а за ними снова лес.
Рядом бесшумно возник мужчина, и она невольно вздрогнула.
– Я Игнат, а вы, стало быть, Алёна, дочь Михаила Георгиевича?
Она утвердительно кивнула.
– Я вас довезу.
Игнат проворно вскочил на телегу, и лошадь зашагала дальше. Через несколько десятков метров они свернули на едва приметную тропку и остановились у маленького одноэтажного домика. Рядом темнел сарай, а чуть поодаль угадывалось строение, похожее на баню.
– Приехали, – объявил он. – Вот ваш дом.
Игнат сгрузил чемодан и помог ей спуститься.
– Пойдёмте, покажу что где.
Алёна с опаской вошла внутрь нового жилища. Внутри оказалось довольно уютно, несмотря на удалённость от цивилизации.
– Неужели папа всё это доставлял поездом? – удивилась она, оглядывая добротную мебель, холодильник и прочую утварь, без которой дом не казался бы обжитым.
– Зачем же поездом? У него автомобиль имелся, – одними губами улыбнулся Игнат. – Он частенько сюда наведывался.
– Странно... почему же я ничего не ведала об этом уголке? Папа всегда брал меня с собой, – задумалась Алёна, косясь на медвежью шкуру у камина.
– Скорее всего, имелись на то свои причины, – пожал плечами её провожатый.
– Скажите, Игнат, а тот монах, что меня подвёз, уверял, будто вы работали с папой. Могу ли я полагаться на вашу помощь? Я ведь ровным счётом не знаю, с какого конца подступиться ко всему этому добру, – Алёна обвела рукой и дом, и пасеку.
– Я дал слово вашему отцу, – Игнат уже ловко орудовал кочергой в печи, разжигая огонь. – Хотя, сказать по совести, не до конца постигаю, почему он выбрал именно вас и отправил в эту глушь.
– Признаться, я и сама не понимаю. Но такова папина воля. К тому же он всегда желал мне лишь самого светлого, – вздохнула Алёна, невольно начиная жалеть саму себя.
– Игнат, а вы ведь не монах, – заметила она, бросив взгляд на его одежду и повадки. – Каким же ветром вас сюда занесло?
– Долгий рассказ, – по лицу мужчины было видно, что откровенничать он не расположен. Алёна настаивать не стала.
– Свет здесь даёт генератор, и необходимо следить, чтобы в нём всегда было топливо. Имеется и прямая линия, но ей без малого сто лет в обед, она едва дышит – так что к ней лучше не прибегать. Стряпать можно на печи либо на газу, ваш отец предусмотрел это, баллоны стоят в сарае. Позже вместе наведаемся в ближайшее село за соляркой и газом, и всё образуется, – словно на лекции, перечислял Игнат житейские премудрости.
Показав самое необходимое на первое время, он удалился в монастырь. Очутившись в полном безлюдье, Алёна тотчас ощутила, как сердце сжалось от тоски и гложущей обиды. Почему папа так распорядился с ней? За какие провинности ей суждено прозябать в этой дыре? С такими нерадостными мыслями невольная затворница забылась тревожным сном. Наутро же она взялась обследовать свои владения: заглянула в сарай, оценила баню, осмотрела чердак. Оставался подвал. Спускаться туда в одиночку было жутковато, но, переборов опаску, она всё же сделала это. В подвале стояли лишь деревянные стеллажи, на которых покоились её детские игрушки.
«Так вот куда ты всё переправил...» – ахнула она, беря их по очереди и бережно водворяя обратно.
Тут её взгляд приковала жестяная коробка из-под печенья, того самого, что так любила Алёна. Жестянка была лёгкой. Она аккуратно приоткрыла её: внутри лежал конверт. «Вскрой, когда станет совсем худо», – прочла она надпись, сделанную отцовским почерком, и пальцы сами собой потянулись надорвать край. «Худо... куда уж дальше», – мелькнуло в голове. Но тут же вспомнились слова отца: «Жалость принижает». Она отдёрнула руку.
– Малодушная! – сердито сказала она собственному отражению. – Папа ведь обитал здесь как-то, выходит, и я справлюсь. Не верь он в меня, разве оставил бы мне этот дом и своё увлечение?
Водворив конверт на место, Алёна закрыла коробку и призадумалась, куда бы её упрятать так, чтобы не возникло искушения вскрыть при малейшей трудности. Осмотревшись, она закопала жестянку во дворе, под корнями старого дуба.
«Вот теперь можно существовать дальше», – выдохнула она, приставляя лопату к стенке сарая, и на душе у новой хозяйки чуть полегчало.
Так и потекла её новая череда дней. Игнат наставлял её в обращении с пчёлами: «Без надобности не лезьте, дым их успокаивает, а резкие движения тревожат». Учил растапливать печь, поясняя, какая древесина быстрее разгорается, а какая долго тлеет, отдавая тепло. Он был её молчаливым хранителем. Просыпаясь по утрам, она слышала равномерный стук во дворе – это он колол дрова. Если с вечера она забывала наносить воды, наутро вёдра оказывались полны. Говорил он до обидного мало. Алёна всё гадала, сколько же ему лет; порой чудилось, что он ещё совсем молод, вот только глаза выдавали зрелость. Они никогда не смеялись. Даже когда её неуклюжие потуги вызывали у него мимолётную усмешку, взгляд оставался прежним, словно вся мировая скорбь и невыплаканная боль запрятались именно в нём.
Так пролетело несколько месяцев. Как-то раз Алёну подкосила простуда. Игнат не отлучался от её постели, оставаясь в доме даже на ночь.
– К чему вы тратите на меня время? – кашляя и кутаясь в одеяло, вопрошала она. – Обычная хворь, ничего опасного.
И тут её лицо вытянулось: в памяти ожил отец, точнее, последние месяцы его жизни, когда она вот так же дежурила у его ложа.
– Не надо так убиваться, я всё понимаю, – проговорил Игнат. – Мне это вовсе не в тягость, да и обещал я вашему отцу о вас заботиться.
– Расскажите... отчего же вы всё-таки здесь, вдали от всех? – предприняла Алёна новую попытку вызвать его на откровенность.
Игнат безмолвствовал. Она уже и не чаяла дождаться отклика.
– Я не сумел уберечь своего сына, – вдруг произнёс он.
В его словах прозвучало столько сдавленной боли, что у Алёны защемило в груди. А Игната будто прорвало:
– Я был детским хирургом. Служба отнимала уйму времени, но моя избранница всё же решилась пойти за меня. Всё шло ладно: мы приобрели квартиру, машину, появился на свет наш Матвейка. Когда ему исполнилось шесть, супруга повела сына в парк. Я в тот день находился на дежурстве. Поступил экстренный вызов: ребёнок с тяжелейшими повреждениями после дорожного происшествия. Я и не ведал, что это мой мальчик. Он тихо угас прямо у меня на руках, а я даже не успел сказать ему, как сильно его люблю. Как выяснилось, жена на пару мгновений отвлеклась, а Матвейка выбежал на проезжую часть за мячом – и тут же попал под колёса. Собирать там было уже нечего, но он каким-то чудом дожил до больницы, ждал от меня чуда... Когда его доставили, он ещё пребывал в сознании и спросил: «Папа, ты научишь меня играть в футбол?» То были последние слова сына. Жена обвинила во всём меня – будто я не сумел его спасти.
Игнат умолк, а в памяти перед ним пронеслась та чудовищная сцена. После погребения жена впала в исступление и принялась крушить квартиру.
– Ты виноват! Ты не сберёг нашего мальчика! – швыряя в него тарелками, исходила криком она, размазывая тушь по щекам. – Всех выручаешь, кроме тех, кто тебе дорог! Я тебе этого никогда не прощу! Какой ты после этого врач, какой ты после этого отец?!
Ей было легче переложить вину на кого угодно, лишь бы не ощущать свою. Но в глубине души она догадывалась, что так не бывает.
Алёна горько всхлипывала, слушая его исповедь. Она и представить себе не могла, что пришлось пережить и прочувствовать этому мужчине, когда он лишился собственного ребёнка.
– И вы перебрались сюда? – шмыгая носом, глянула она на Игната. – А что сталось с женой?
– Не справилась. Слишком неподъёмный груз навалился на неё. Похоже, она и не стремилась больше жить, – Игнат опустил голову. – Ну а я навсегда ушёл из медицины. Проводив жену в последний путь, продал всё и отправился, куда глаза глядят. Ноги сами вывели меня в эти края. Здесь я набрёл на монастырь, а после познакомился с вашим отцом.
– А я-то ропщу на свою судьбу, – вытирая слёзы, вздохнула Алёна. – Выходит, случается много горше. Мне ведь всего двадцать восемь, всё ещё впереди.
– А мне тридцать шесть, – усмехнулся Игнат. – И мнилось, что жизненный путь завершён.
– А теперь уже так не чудится? – вырвалось у Алёны.
– Нет, – впервые он улыбнулся открыто. – Необходимо же кому-то печься о вас.
И улыбка вышла искренней, и даже взгляд потеплел. Казалось, выговорившись, он сбросил с души разъедающее чувство вины, хотя тоска потери, разумеется, не могла исчезнуть вовсе.
С каждым днём Алёна всё сильнее привыкала к отшельническому житью. В люди она, правда, изредка выбиралась: за топливом для генератора, за газом, отвозила мёд и встречалась с оптовыми покупателями. Но как-то раз она позабыла о генераторе, а ехать следовало именно в ту пору, когда она лежала в простуде, и всё это напрочь стёрлось из памяти. Сунувшись к канистрам, Алёна не сыскала ни единой полной.
«Ладно, – буркнула она себе под нос, пнув последнюю пустую тару. – Поживу-ка пока на проводах», – так монахи называли ветхую линию электропередач. До конца месяца вроде бы немного, авось ничего не стрясётся.
Ночью, однако, задул свирепый ветер. В сарае, как на грех, Алёна позабыла погасить лампу, и из-за скачков напряжения старая проводка, которую отец не успел заменить, не выдержала перегрузок. Сарай вспыхнул, будто факел. Алёну вырвал из сна ослепительный свет за окном, она успела лишь выбежать во двор в одной пижаме, как внутри сарая с грохотом взорвались баллоны, и пылающие доски вкупе с обломками канистр ударили прямиком в крышу дома, точно пущенные из катапульты. Подоспевшие монахи и Игнат застали уже лишь догорающие головни на месте жилья и сарая. Алёна, стоя у дерева на безопасном отдалении, рыдала навзрыд.
Игнат увёл её, зареванную, к себе. Отыскал чистую тёплую одежду, заварил чай с ромашкой и мёдом и уложил на диван. Он так и дежурил подле неё, пока она не забылась сном, просто держал за руку.
Пробудившись поутру с тяжёлой головой, Алёна ощутила внутри полную опустошённость. «Ну вот и всё... теперь уж верно, дальше некуда», – билось в висках. Упросив Игната свезти её к пепелищу, она принялась обломком лопаты, отысканным близ пожарища, откапывать жестяную коробку с конвертом.
– С тобой всё ладно? – встревожился за её душевное состояние Игнат, заметив её одержимость и невольно перейдя на «ты».
– Не пугайся, я не тронулась рассудком, – она тоже не заметила, как перестала выкать, извлекая и отряхивая жестянку.
Конверт оказался целехонек. Алёна бережно вскрыла его.
«Алёнушка, если ты читаешь это послание, стало быть, у тебя и впрямь случилась серьёзная беда. Ведай, что эта пасека – далеко не всё, что от меня осталось. Просто я был убеждён, что любимое дело сумеешь сохранить лишь ты. Прости, что не рассказал тебе сразу, – не хотел, чтобы об этом прознал кто-то посторонний. Мой бизнес – для денег, а пасека – для души. Я открыл на твоё имя счёт в банке, и о нём ни одна душа не знает. Средств должно достать, чтобы ты перевела дух и собралась с силами, и я уверен: ты распорядишься ими с умом. Люблю тебя безгранично, всегда твой папа».
Алёна пробегала взглядом по строчкам, а по щекам катились капли. Получить весточку от отца после его ухода – это походило на крохотное чудо.
– Что там? – озаботился Игнат, видя её слёзы.
– Он про меня не позабыл, – улыбаясь, она протянула ему листок и продолжала тихо светиться, пока он вчитывался.
– Это добрая новость. Однако дом мы тебе в любом случае отстроим, если ты намерена остаться, – осторожно попытался прощупать её замыслы Игнат. – Или всё же подашься назад, в город?
Ещё тогда, когда она оплакивала его историю, он ощутил некое подобие трепета к этой женщине, на чей век тоже досталось немало лиха, и поймал себя на мысли, что, казалось, уже никогда не сможет испытывать ничего подобного. А теперь испугался, что она покинет эти места.
– Нет, я хотела бы остаться... если ты будешь рядом. Ты же дал обещание папе, – она лукаво посмотрела на Игната, и у того будто камень с плеч свалился.
Новое жильё отстроили довольно скоро. Пока возводили первый этаж, выяснилось вдруг, что через несколько месяцев они с Игнатом ожидают прибавления, и тогда монахи убедили их расширить постройку. Часть средств, завещанных отцом, Алёна вложила в обновление ульев и покупку современного инвентаря, часть потратила на восстановление линии электропередач, и эти края стали понемногу обживаться. Вскоре рядом с монастырём раскинулся небольшой посёлок.
Через третьи уста Алёна узнала, что Кирилла оставила супруга: он умудрился заложить дом и квартиру в банке, набрав неоправданных займов. Светлана в одиночку не управилась с отцовским бизнесом, и тот попросту сошёл на нет. Ну а Виталик сделался отцом тройни и теперь едва сводил концы с концами.
– Жалко их, – как-то обронила Алёна супругу.
– Жалость принижает, – откликнулся он знакомым присловьем.
– Он и тебе так говорил? – с тихой радостью спросила она.
Игнат только молча кивнул и обнял её, про себя благодаря провидение за подаренный шанс самому обрести отраду и сделать отрадной её долю.