Знаете, я всегда думала, что в любви страдают только женщины. Ну, так уж повелось: подруги жалуются, мамы предупреждают, в кино героини рыдают в подушку. А мужчины что? Они же сильные. Переживут.
Пока не увидела, как мой сосед Герман сидит на лавочке у подъезда в ноябре без куртки, с потухшим взглядом и пустой кружкой в руках. Кружку он вынес из дома, чтобы попить чаю на воздухе. Чай давно остыл.
– Герман, ты в порядке? — я остановилась с пакетами из магазина.
Он поднял голову. Губы дёрнулись, изображая улыбку.
– Знаешь, Тамара... Мужчинам тоже бывает тяжело.
И рассказал мне историю, от которой я не могла уснуть два дня.
Герману тридцать семь. Инженер на заводе, специалист по вентиляционным системам. Звучит скучно, да? Он и сам так считал. Но работу свою любил, делал её хорошо, получал нормальные деньги. Жил один в двушке, оставшейся от бабушки, и единственным живым существом в квартире был кот Процессор.
Почему Процессор? Герман объяснял так:
– Он обрабатывает информацию. Сидит, смотрит, анализирует. И выдаёт результат. Обычно в виде опрокинутой миски.
Внешне Герман обычный. Метр восемьдесят два, худощавый, русые волосы с ранней сединой на висках. Глаза серо-зелёные, спокойные. Не красавец, но и не урод. Из тех мужчин, мимо которых проходишь и не замечаешь, а потом вдруг оборачиваешься: что-то в нём было.
Проблема Германа заключалась не во внешности. И не в характере. И даже не в зарплате.
Ему катастрофически не везло с женщинами.
Первая серьёзная девушка ушла к его другу. Вторая через полгода сказала, что ей «нужно найти себя», и уехала на Бали. Третья оказалась замужем, о чём сообщила на четвёртом свидании, между салатом и горячим.
После третьей Герман сделал перерыв на два года. И вот мать снова начала звонить каждое воскресенье.
– Германчик, Наташа Симакова развелась. Помнишь Наташу? Она в третьем классе тебе нравилась.
– Мам, мне было девять. Я тогда и мороженое крем-брюле любил. Сейчас у меня непереносимость лактозы.
– При чём тут лактоза? Ей тридцать четыре, она бухгалтер. Приличная.
– Мам. Нет.
– Ты так и будешь жить с котом?
– Процессор меня устраивает.
– Процессор тебе внуков не подарит!
Этот диалог с небольшими вариациями повторялся каждую неделю. Герман отшучивался, клал трубку и шёл кормить кота. Процессор смотрел на него с подоконника жёлтыми глазами. Без осуждения.
Всё изменилось в сентябре. Герман зашёл в книжный на Пушкинской, искал новый справочник по климатическому оборудованию.
А нашёл Ларису.
Она стояла у полки с поэзией, держала в руках томик Ахматовой и чуть шевелила губами, читая. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, на шее тонкая серебряная цепочка, от неё пахло чем-то цветочным и лёгким. Ростом метр шестьдесят пять, фигура... Герман потом долго подбирал слово и остановился на «гармоничная». Он ведь инженер.
Она уронила книгу. Не нарочно, просто повернулась неловко, и томик соскользнул с ладони. Герман наклонился поднять. Она тоже. Лбами не стукнулись, но были близко.
– Спасибо, — она улыбнулась. Глаза карие, тёплые, с золотистыми крапинками.
– Ахматова? — зачем-то спросил он, хотя имя автора написано на обложке крупными буквами.
– Ага. Люблю перечитывать. Всегда нахожу что-то новое.
– Я так с вентиляционными системами, — ляпнул Герман.
Пауза длилась секунды три. А потом она засмеялась. Не вежливо хихикнула, а именно засмеялась, запрокинув голову.
– Простите, — добавил он, чувствуя, как уши горят. — Это было глупо.
– Это было прекрасно. Меня Лариса зовут.
– Герман.
– Как у Гессе?
– Это бабушка. Она выбирала имя.
Лариса снова засмеялась. И Герман понял, что пропал.
Они пили кофе в маленьком кафе через дорогу от книжного. Лариса рассказывала, что работает дизайнером интерьеров, любит старые здания и не умеет готовить ничего сложнее яичницы. Герман рассказывал про Процессора, про свою работу и про то, как однажды спроектировал вентиляцию для сыроварни.
– Для сыроварни? Серьёзно?
– Конечно. Там очень важна влажность. Одна ошибка, и двести килограмм камамбера превращаются в биологическое оружие.
Она смеялась так, что официант обернулся.
Когда пришло время уходить, Лариса вдруг посмотрела на часы и переменилась в лице. Быстро достала телефон, глянула, убрала.
– Мне пора. Но давай обменяемся номерами?
Они обменялись. Герман шёл домой и улыбался так, что встречная бабушка сказала: «Вот молодец, радуется жизни!» Ему было тридцать семь, и он не помнил, когда в последний раз радовался просто потому, что живёт.
Следующие три недели были лучшими в его жизни. Я знаю, потому что видела, как изменился этот человек. Раньше он здоровался кивком и проходил мимо. А тут стал останавливаться, спрашивать, как дела, даже пошутил про погоду. С моей Зинаидой Павловной, соседкой сверху, обсудил рецепт пирога с капустой. Она потом мне звонила:
– Тамара, с Германом что-то случилось. Он рецепт пирога спрашивал!
– Влюбился, наверное.
– Да ладно! Он же вентиляционщик!
Как будто вентиляционщики не влюбляются.
Они встречались через день. Ходили в кино, гуляли по набережной, один раз забрались в заброшенный особняк девятнадцатого века. Лариса хотела посмотреть лепнину на потолке, а Герман проверил состояние воздуховодов. Каждый нашёл своё.
Но были странности. Лариса никогда не приглашала к себе. Всегда отвечала на звонки в другой комнате. И уезжала строго до девяти вечера. Как Золушка, только без кареты.
– Может, она живёт с кем-то? — осторожно спросила я, когда Герман упомянул эти детали.
– Нет, она сказала, что живёт одна. С кошкой.
– А кошку как зовут?
– Пуговка.
– Ну, Пуговка, это серьёзно, — я кивнула. — Но ты аккуратнее.
Он отмахнулся. Влюблённые не слышат предупреждений. Это как объяснять человеку с насморком, что запах газа опасен. Он всё равно не чувствует.
Через месяц Герман решил сделать сюрприз. Лариса обмолвилась, что в пятницу будет в торговом центре «Галерея», выбирает ткани для заказчика. Он купил букет из семи подсолнухов, потому что она как-то сказала, что подсолнухи напоминают ей детство в деревне у бабушки. Он запомнил.
Инженерный мозг рассчитал маршрут, время, этаж. Всё было идеально.
Кроме одного.
Ларису он увидел на втором этаже, у витрины с итальянским текстилем. Она стояла не одна. Рядом был мужчина: высокий, широкоплечий, в дорогом пальто цвета мокрого асфальта. Коротко стриженный, с тяжёлой челюстью и часами на запястье, которые стоили больше, чем зарплата Германа за полгода.
Мужчина держал Ларису за руку. Не как друг. Как человек, который имеет на это полное право.
Она что-то говорила ему, жестикулируя свободной рукой. Он кивал. Потом наклонился и поцеловал её в лоб. Коротко, привычно.
Подсолнухи в руке Германа стали весить тонну.
Он развернулся и ушёл. Бросил букет в урну у выхода. Семь жёлтых голов торчали из мусорки, как маленькие солнца, которые больше никому не нужны.
Два дня он не отвечал на сообщения. На третий Лариса позвонила сама.
– Герман, что случилось? Ты пропал.
– Я видел тебя. В «Галерее». С мужчиной.
Пауза. Долгая. Он слышал, как она дышит.
– Нам нужно поговорить, — сказала она тихо.
– Да. Нужно.
Встретились в том самом кафе у книжного. Лариса пришла без макияжа, в простом свитере. Выглядела моложе и как-то беззащитнее. Заказала чай, грела руки о чашку, хотя в кафе было тепло.
– Его зовут Павел. Это мой муж.
Герман молчал. Пальцы сжали ложку так, что побелели костяшки.
– Мы женаты девять лет. Последние три, по сути, просто живём в одной квартире. Раздельные комнаты, раздельная еда. Он приходит поздно, уходит рано. Иногда мы не разговариваем неделями.
– Почему ты не ушла?
– Квартира его. И... сложно. У нас собака.
– Собака?
– Лабрадор, Бонни. Ей двенадцать, у неё проблемы с суставами. Её нельзя перевозить, ветеринар сказал.
Герман уставился на неё, пытаясь понять, серьёзно ли она.
– Ты живёшь с человеком, которого не любишь, потому что у собаки болят суставы?
– Я знаю, как это звучит. Но Бонни... Она была нашим первым совместным решением. Когда ещё всё было хорошо.
Она отпила чай. Руки подрагивали.
– Павел не плохой человек. Просто мы стали чужими. Он весь в бизнесе, я в своих проектах. Мы как два поезда на параллельных рельсах. Рядом, но никогда не пересекаемся.
– А я? Я кто в этой схеме?
– Ты первый человек за три года, рядом с которым я почувствовала, что живу. Не существую, а именно живу.
Ну вот как после таких слов встать и уйти? Герман и не смог. Сидел, слушал, и где-то внутри, в районе солнечного сплетения, тупо ныло. Потому что понимал: нужно уйти. И понимал, что не уйдёт.
Про мужа я узнала через неделю. Герман пришёл ко мне за солью. Ну, за солью, конечно. Сел на кухне, взял предложенный чай и выложил всё.
– И что ты будешь делать? — спросила я.
– Не знаю, Тамара. Вот честно. Не знаю.
– Она сказала, что уйдёт от него?
– Сказала, что думает об этом. Давно.
– «Думает давно» и «делает» это два разных глагола, Герман.
Он посмотрел на меня с такой тоской, что я прикусила язык. Не моё дело лезть с советами. Хотя, конечно, полезла.
– Послушай. Я не буду говорить, что правильно, а что нет. Ты взрослый мужик. Но будь осторожен. Ладно?
– Буду.
Не был, конечно.
Следующие два месяца они продолжали встречаться. Лариса стала приезжать к нему домой. Процессор принял её сразу, что удивило Германа: обычно кот шипел на чужих. А тут запрыгнул на колени и замурчал.
– Видишь? Он тебя одобряет, — Герман улыбнулся.
– Процессор разбирается в людях лучше, чем большинство моих знакомых.
Она готовила яичницу на его кухне. Он смотрел, как она режет помидоры: слишком толстые куски, нож держит неправильно. Но ему нравилось. Всё нравилось. Её затылок с выбившимися прядками. Тихое мурчание кота на подоконнике. Запах кофе и подгоревших тостов.
Но она по-прежнему уезжала каждый вечер. И по-прежнему проверяла телефон. Иногда посреди разговора вздрагивала от уведомления, быстро читала и убирала.
– Павел? — спрашивал Герман.
– По работе, — отвечала она.
А потом начались отговорки. Не в среду, заказчик. Не в субботу, нужно к маме. Не на следующей неделе, Бонни нехорошо.
Герман терпел. Потому что когда они были вместе, мир становился ярче, теплее и имел смысл. А когда она уезжала, квартира казалась пустой даже с Процессором.
– Ты как подросток, — сказала я ему при встрече. — Тебе тридцать семь лет.
– Тридцать восемь через две недели.
– Ну вот.
На день рождения Лариса подарила ему книгу. Не по вентиляции, а Гессе. «Степной волк». Внутри подпись: «Герману, который совсем не степной и совсем не волк. Твоя Л.»
Твоя. Это слово он перечитывал раз двадцать.
– Она написала «твоя», — сообщил он мне на лестничной площадке.
– Ага. А живёт с мужем.
– Тамара, ну зачем ты так?
– Потому что кто-то должен.
Знаете, иногда соседские отношения перерастают в нечто большее. Не в роман. В дружбу. Странную, неловкую, но настоящую. Герман стал для меня чем-то вроде младшего брата, хотя он старше на два года. Наверное, потому что в вопросах любви ему было лет пятнадцать. Максимум.
Мой муж Костя говорил:
– Оставь мужика в покое. Пусть сам разберётся.
– А если не разберётся?
– Видимо, набьёт шишку. Это тоже опыт.
Шишка прилетела скоро. И не одна.
Декабрь начался с мокрого снега и телефонного звонка. Герман ехал с работы, когда Лариса написала: «Можешь забрать меня от Дома художника? Я тут с выставки, такси не вызывается».
Он поехал. С радостью, потому что они не виделись пять дней, а для него это было невыносимо.
У Дома художника стояло несколько человек. Лариса среди них, в бордовом пальто, которое он любил. А рядом, сунув руки в карманы куртки, стоял молодой парень. Лет двадцать восемь, может двадцать девять. Светлые волосы до плеч, серьга в ухе, узкие джинсы. Красивый. Нагло красивый, как сказал потом Герман.
Парень наклонился и поцеловал Ларису. Не в лоб. В губы. Она отстранилась, но не сразу. Потом увидела машину Германа. И лицо у неё стало белым.
Герман припарковался. Вышел. Подошёл.
– Привет, — сказал он. Голос не дрогнул, хотя внутри всё заледенело.
– Герман, это... Это Виктор. Мой коллега.
Виктор протянул руку. Рукопожатие было крепким, с лёгкой усмешкой в углу рта.
– Слышал о тебе, — сказал Виктор.
– А я о тебе нет, — ответил Герман.
Лариса затараторила про выставку, про общий проект, про то, что Виктор помогает ей с визуализациями. Герман слушал, кивал, а в голове тикал тот самый инженерный мозг, просчитывая вероятности. Поцелуй. Её реакция. Его усмешка.
Шанс, что это просто коллега, стремилась к нулю.
В машине молчали. Лариса смотрела в окно. Снег мазал по стеклу мокрыми полосами.
– Кто он? — спросил Герман ровным голосом.
– Я же сказала. Коллега.
– Лариса.
– Что?
– Коллеги не целуют друг друга в губы.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
– Останови машину. Пожалуйста.
Он съехал на обочину. Заглушил мотор. Дворники замерли, и снег медленно залепил лобовое стекло. Мир за окном стал мутным, размытым.
– Виктор не просто коллега, — сказала она, не убирая рук от лица. — Мы встречались. До тебя. Полгода. Я пыталась закончить, когда мы с тобой начали. Но...
– Но не закончила.
– Закончила. Почти. Он не отпускает. Звонит, приходит на объекты, ждёт после работы.
– И целует.
– Это он сам. Я не...
– Лариса. Посмотри на меня.
Она опустила руки. Глаза красные, тушь размазана. Карие радужки блестели в полумраке салона.
– У тебя есть муж. У тебя есть любовник. И есть я. Тебе не кажется, что это перебор?
Она вздрогнула, будто он ударил. Открыла рот, закрыла. Открыла снова.
– Я не... Это не так. Павел просто соседство, ты знаешь. А Виктор...
– А я кто? Третий вариант? Запасной аэродром?
– Ты единственный, кого я люблю.
Слово «люблю» повисло в машине вместе с запахом мокрой шерсти от её пальто и приглушённым гулом проезжающих машин. Герман сидел, уперев взгляд в залепленное снегом стекло, и думал, что любовь не должна быть такой. Не должна ощущаться как удар по затылку, после которого звенит в ушах.
– Отвезти тебя домой? — спросил он.
– Да. Пожалуйста.
Всю дорогу молчали. Лариса вышла у подъезда, обернулась. Открыла рот. Закрыла. Ушла.
Герман доехал до дома, поднялся в квартиру, сел на пол в коридоре. Процессор подошёл, потёрся о колено. А Герман сидел и смотрел на свои руки. На запястье старые часы с неработающим секундомером. Батарейку нужно было поменять два года назад. Время на них показывало четверть третьего, хотя было почти десять вечера.
На следующее утро он позвонил мне. Не потому что я мудрая или опытная. Просто я была рядом и не врала.
– Тамара, у неё есть любовник.
– Что?
– У Ларисы. Кроме мужа. Парень, Виктор. Двадцать девять лет. Серьга в ухе.
Я села. Потому что стоя такое воспринимать нельзя.
– Подожди. У неё муж, любовник и ты?
– так.
– Герман...
– Я знаю. Знаю, что ты скажешь.
– Нет, не знаешь. Я хотела сказать: налей себе чего-нибудь покрепче чая.
Он невесело хмыкнул.
– Тамара, я чувствую себя деталью в каком-то механизме, назначения которого не понимаю. Есть муж, основной блок. Есть Виктор, резервная система. А я что? Датчик давления?
– Ты не датчик. Ты живой человек, который заслуживает нормальных отношений.
– Она сказала, что любит меня.
– А мужу что говорит?
Тишина.
– А Виктору?
Тишина длиннее.
– Я не спрашивал.
– Вот и зря.
Знаете, что самое тяжёлое в таких историях? Не обман. Не обида. А то, что любовь никуда не девается от того, что человек тебе врёт. Она как старый кактус на подоконнике: можно не поливать, можно забыть, а он всё равно стоит, зелёный и колючий.
Герман не мог перестать думать о ней. Ходил на работу, считал воздуховоды, разговаривал с коллегами. Всё как обычно. Но стоило вечером закрыть глаза, и вот она: карие глаза с крапинками, смех, запрокинутая голова, запах цветочных духов.
И тут же: чужие губы на её губах. Чужая рука на её ладони.
Процессор чувствовал что-то. Стал приходить ночью, ложиться рядом, тяжело мурчать. Коты понимают. Не словами. По-другому.
Через неделю Лариса написала длинное сообщение. Герман показал мне. Там было про то, как ей трудно, как она запуталась, как Павел хороший, но чужой, как Виктор настойчивый, но поверхностный, и как только Герман по-настоящему видит её. Настоящую.
– Красиво пишет, — сказала я.
– Тамара.
– Ладно, ладно. Что ответил?
– Написал, что мне нужно время подумать.
– О, смотрите. Взрослый мужской поступок. Горжусь.
– Издеваешься?
– Немножко. Для профилактики.
Он думал неделю. За это время похудел на три кило, помыл всю квартиру до блеска, перебрал запчасти в кладовке и починил кран, который подтекал полтора года. Мужчины переживают через действия. Где женщина выплачется подруге, мужик разберёт и соберёт что-нибудь.
В воскресенье позвонила мать.
– Германчик, как дела?
– Нормально, мам.
– Ты не болеешь? Голос какой-то...
– Немного простыл. Ничего серьёзного.
– Ты ешь? Тебе курицу сварить?
– Мам, ты в другом городе. Как ты мне курицу сваришь?
– По видеосвязи. Я тебе диктую, ты варишь. Танина невестка так делает.
Герман рассмеялся. Впервые за неделю. Мать это услышала.
– Ну слава богу. Живой. А то я уже Наташе Симаковой собиралась звонить.
– Мам, не надо Наташе.
– Тогда расскажи, что случилось. Я же слышу.
И он рассказал. Не всё, но многое. Про женщину, которая нравится. Про то, что у неё муж. Про то, что всё сложно.
Мать помолчала. Потом сказала:
– Герман, мне пятьдесят девять лет. Я кое-что видела. Женщина, которая не может определиться между тремя мужчинами, скорее всего, и не определится. Потому что дело не в мужчинах. Дело в ней.
– А в чём конкретно?
– Ей нравится выбирать. Процесс. Не результат.
Эти слова засели у него в голове как заноза.
В середине декабря Герман получил на работе выговор. Первый за двенадцать лет. Перепутал параметры в проекте: сорок два кубометра вместо шестидесяти. Начальник вызвал на ковёр.
– Герман Алексеевич, с вами всё в порядке?
– Да, Игорь Петрович. Ошибся. Исправлю.
– Вы за двенадцать лет ни разу не ошибались. Может, в отпуск?
– Нет. Спасибо. Всё в порядке.
Ничего не было в порядке. Он не мог сосредоточиться. Чертежи расплывались, цифры путались. Каждые пять минут лез в телефон, проверял, не написала ли. Как школьник.
В тот же вечер зашёл в социальные сети Виктора. Нашёл легко: Лариса как-то упоминала фамилию. Виктор Седов, дизайнер. Фотографии из модных мест, селфи с дорогими коктейлями. На одном снимке мелькнул край бордового пальто. Ларисиного.
Дата: ноябрь. Когда она говорила, что ездила на конференцию.
Герман закрыл ноутбук. Процессор запрыгнул на клавиатуру.
– Знаешь что, друг? — сказал он коту. — Мама права.
Процессор зевнул, показав розовую пасть. Видимо, это означало согласие.
На следующий день написал Ларисе. Попросил о встрече. Она ответила через минуту. Когда ей было что-то нужно.
Встретились в том же кафе. Третий раз. Кафе стало их местом, хотя Герман предпочёл бы, чтобы не стало. Лариса пришла красивая, подкрашенная, в новом шарфе. И духи другие: не те цветочные, а что-то более тяжёлое, восточное.
– Новые духи? — спросил Герман.
– Подарили.
Кто подарил, он спрашивать не стал. И так понятно.
– Лариса, мне нужно кое-что сказать.
– Я тоже хотела поговорить! — она вцепилась в его руку. — Герман, я поговорила с Павлом. Он согласен развестись! Мы начали обсуждать раздел квартиры.
На секунду внутри вспыхнула надежда. Яркая, тёплая, как свет подсолнухов в том букете, который он когда-то бросил в урну.
– Правда?
– Правда. К весне всё решится. И мы сможем быть вместе. По-настоящему.
Она улыбалась. Глаза блестели.
– А Виктор? — спросил Герман.
Улыбка дрогнула.
– Я с ним закончила. Окончательно.
– Когда?
– На прошлой неделе.
– В ноябре ты была с ним. Хотя говорила, что на конференции.
Лариса отпустила его руку. Медленно, палец за пальцем.
– Ты проверял?
– Его фотография с краем твоего пальто. В открытом доступе.
– Герман, это было...
– Месяц назад. Когда ты уже говорила, что любишь меня.
Она молчала. За окном кафе прошла женщина с двумя детьми, младший ревел и тянул руку к витрине с пирожными. Обычная жизнь. Нормальная жизнь, в которой люди просто любят друг друга и не врут.
– Я хотела сказать вот что, — Герман положил ладони на стол. Ровно, пальцы расслаблены. — Я не могу так.
– Как «так»?
– Ждать. Проверять телефон. Гадать, с кем ты сегодня. Быть одним из вариантов.
– Ты не вариант! Ты единственный!
– Тогда почему их трое? Павел, Виктор, я. Если я единственный, почему остальные двое никуда не делись за три месяца?
– Павел это формальность, я объясняла...
– Формальность, которая целует тебя в лоб в торговом центре. Формальность, с которой ты живёшь и делишь собаку.
– Мы в разных комнатах!
– А Виктор? Он тоже формальность?
Она не ответила. Гоняла ложкой сахар на дне чашки. Кругами. Снова и снова.
– Мне кажется, Герман говорил медленно, подбирая каждое слово, как подбирают параметры для сложной системы, что ты не можешь выбрать не потому, что это трудно. А потому, что тебе нравится само состояние выбора.
Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то новое. Не обида, не злость. Удивление. Будто кто-то включил свет в тёмной комнате, и она увидела то, что давно не хотела замечать.
– Это не так, — сказала Лариса. Но голос звучал неуверенно.
– Может быть. Но мне тридцать восемь. И я хочу, чтобы человек рядом выбрал меня. Не в процессе выбора, а уже. Окончательно.
Он встал. Положил деньги за два чая. Надел куртку.
– Герман, подожди. Не надо так. Давай я разберусь, мне нужно немного времени...
– Время у меня есть. Желания ждать нет.
И вышел. Колокольчик на двери звякнул. Морозный воздух обжёг лицо, и он вдохнул его глубоко, до ломоты в рёбрах. На тротуаре лежал тонкий слой льда. Шёл осторожно, чтобы не поскользнуться.
Она писала каждый день. Первую неделю. Потом через день. Потом раз в три дня. Потом замолчала.
Герман не отвечал. Не потому что не хотел. Всегда, видя уведомление, брал телефон, начинал набирать ответ и стирал. Процессор в такие моменты спрыгивал с подоконника и уходил на кухню. Видимо, не одобрял слабость хозяина.
Я наблюдала за Германом из окна. Он снова стал тихим, замкнутым, кивал при встрече и проходил мимо. Вечерами свет в его окнах горел допоздна. Один раз видела, как стоял на балконе в три часа ночи и курил. Хотя он не курит.
Костя мой сказал:
– Мужику паршиво. Может, позвать на рыбалку?
– Ты рыбак?
– Нет. Но ради такого дела можно стать.
– Оставь. Он справится. Просто нужно время.
Время шло. Декабрь перетёк в январь. После Нового года Герман пришёл ко мне с тортом. Покупным, из «Пятёрочки», но с вишенками.
– С прошедшими, Тамара.
– С прошедшими. Заходи.
Мы сидели на кухне, ели торт и молчали. За окном падал снег, тихий и пушистый. Такой бывает только в начале января, когда город ещё не проснулся после праздников.
– Знаешь, сказал Герман, я отдал часы в ремонт.
– Какие часы?
– Старые, на руке. Они два года стояли.
– Починили?
– Починили. Батарейка стоила сто двадцать рублей. Два года ходил с мёртвыми часами, потому что лень было зайти в мастерскую.
Я посмотрела на него. Он улыбался. Не так, как раньше, не с восторгом и сумасшедшим блеском. Спокойно.
– Мама звонила сегодня. Снова про Наташу Симакову.
– И?
– Я сказал: давай номер.
– Серьёзно?!
– А что? Ей тридцать четыре, она бухгалтер. Приличная.
– Герман, ты же...
– Я не говорю, что влюблюсь. Но хотя бы поужинаю с живым человеком, у которого нет мужа, любовника и собаки с больными суставами.
Я расхохоталась так, что чуть не подавилась вишенкой.
Наташу Симакову он встретил через неделю. Рыжая, веснушчатая, ростом ему по плечо. Говорит быстро, смеётся громко, и при первом знакомстве рассказала, что у неё дома живёт хомяк по кличке Дебет.
– Почему Дебет? — спросил Герман.
– Потому что Кредит убежал.
– Хомяки убегают?
– Мой убежал. Через дыру в клетке. Искала три дня, нашла за холодильником. Но пока искала, купила нового. Так их стало двое: Дебет и Кредит. Потом Кредит убежал ещё раз. Окончательно. Баланс не сошёлся.
Герман смотрел на неё и думал, что это совсем другой мир. Без подтекста, без двойного дна, без бордовых пальто и чужих поцелуев. Наташа была как открытая книга. Не Ахматова, скорее Довлатов. Смешная, грустная и очень настоящая.
Они поужинали. Потом поужинали ещё раз. И ещё.
Я спрашивала:
– Ну как?
– Нормально. Она хорошая.
– «Хорошая» и «мне нравится» это разные вещи.
– Она мне нравится. По-другому. Не как...
– Не как Лариса?
– Не как Лариса.
– И слава богу.
В феврале Лариса написала снова. Одно сообщение: «Я развелась. Ты был прав во всём. Прости». Герман прочитал, закрыл телефон и пошёл на кухню варить пельмени. Процессор сидел на холодильнике и смотрел.
– Не скажу, что не больно, — признался он коту. — Но уже не так.
Пельмени слиплись, потому что забыл помешать. Ничего. Слипшиеся тоже можно есть.
Эту историю я вспоминаю всегда, когда слышу, что мужчинам легко. Что они «перетопчутся». Что подумаешь, не срослось, найдёт другую.
Вот Герман. Тихий, порядочный, надёжный мужик с хорошей работой и добрым сердцем. Встретил женщину, полюбил. А у неё комплект: муж для стабильности, любовник для страсти, Герман для души. Удобно. Если ты та женщина.
Но Герман не удобство. Он человек.
И знаете что? Он не озлобился. Не стал говорить, что все женщины одинаковые. Не запил, не закрылся. Починил часы, позвонил Наташе Симаковой и стал жить дальше.
Сейчас март. Снег ещё лежит, но солнце уже греет по-другому. Вчера видела Германа во дворе, он разговаривал по телефону и улыбался. Рядом стояла Наташа с пакетом из зоомагазина.
– Что купили? — крикнула я с балкона.
– Новую клетку! — крикнула Наташа в ответ. — Дебету нужно расширить жилплощадь!
Герман помахал мне рукой. На запястье блестели часы. Рабочие.
Я зашла в квартиру, налила чай. Подумала: а ведь мужчинам правда бывает тяжело. Просто они об этом не рассказывают. Не жалуются подругам, не плачут в подушку. Сидят на лавочке в ноябре без куртки, с остывшим чаем. И молчат.
Может, стоит иногда остановиться и спросить: «Ты в порядке?»
Необязательно помогать. Иногда хватит просто спросить.
Рекомендуем почитать