Кофе убежал. Коричневая пенка расползлась по белой плите, зашипела, и по кухне потянуло горелым. Геннадий схватил турку, обжёг пальцы, чертыхнулся и сунул руку под холодную воду.
– Гена!
Голос Веры долетел из спальни, и в нём было столько напряжения, что пальцы перестали болеть сами.
– Гена, иди сюда. Быстро.
Ему сорок семь лет. Третий брак. Казалось бы, по интонации жены он уже должен различать уровень угрозы. Но всегда ощущение было такое, будто заходишь в тёмную комнату и не знаешь, обо что споткнёшься.
Вера сидела на кровати, скрестив ноги, и держала в руках его старый бумажник. Тот самый, коричневый, потёртый, который он забросил в ящик тумбочки три года назад и благополучно забыл.
– Это что?
Между её пальцами белел прямоугольник фотографии. Маленькой, три на четыре, из тех, что делали в фотоателье.
– Дай посмотрю.
– Нет. Сначала ответь. Кто это?
Геннадий подошёл ближе и прищурил глаза. На фото стояла женщина в светлом платье, рядом с ней мужчина в нелепой панаме. Абхазия, девяносто восьмой год. Мужчина был моложе на двадцать лет и худее на пятнадцать килограммов, но это точно был он.
– Это я. С мамой. В Пицунде.
Вера перевернула фотографию.
– А на обороте написано: «Лучшее лето».
– Ну да. С мамой на море. Мне двадцать семь было. Мама ещё жива была. Лучшее лето.
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом снова на фото. Потом опять на него.
– А почему женщина молодо выглядит?
– Маме было пятьдесят два. Она хорошо выглядела.
– Подозрительно хорошо.
Геннадий сел рядом, забрал фотографию из её рук и вгляделся в лицо матери. Широкая улыбка, загорелые руки, ветер треплет подол платья. Горло сжалось на секунду, потому что мама умерла через четыре года после того как был сделан снимок, и он почти забыл, какой она была, когда смеялась.
– Вер, это моя мама. Правда.
Жена забрала фото обратно и приложила к его лицу, сравнивая.
– Ладно. Похожи. Нос один и тот же.
И отдала.
Вот так начиналось каждое утро уже год. Не каждое, конечно. Иногда бывали перерывы. Но не длиннее трёх дней.
Познакомились они в поликлинике. Геннадий сидел в очереди к кардиологу, потому что после сорока пяти решил проверить сердце. А Вера работала в регистратуре. Тридцать шесть лет, каштановые волосы до плеч, зелёные глаза и такая улыбка, от которой хотелось прийти к кардиологу ещё раз. И ещё. И ещё.
Он приходил четыре раза, пока не набрался смелости попросить её номер телефона.
– Вы что, очень больной? – спросила она, глядя на его карту.
– Похоже на то. Без вашего номера точно не выздоровею.
Она засмеялась. У неё обнаружилась привычка закрывать рот ладонью, когда смеётся. Как будто стесняется собственного смеха. Это его зацепило.
Первые три месяца были прекрасны. А на четвёртом она случайно увидела в его телефоне контакт «Нина». Без фамилии. Просто «Нина».
– Кто такая Нина?
– Моя бывшая жена. Вторая. У нас сын, Кирилл. Ему четырнадцать.
Вера замолчала. Надолго. На полтора часа. Геннадий потом понял, что тишина у Веры страшнее крика.
– А первая? – спросила она.
– Лариса. Мы развелись пятнадцать лет назад. Детей нет. Не общаемся.
– Совсем?
– Совсем.
– Поклянись.
– Чем?
– Здоровьем.
И он поклялся. Зря, конечно. Потому что через два месяца Лариса написала ему в мессенджер поздравление с днём рождения. Два слова: «С днём рождения!» И смайлик торта.
Вера нашла это сообщение через сорок минут.
Они поженились, несмотря ни на кого. Точнее, Геннадий женился, потому что любил. А Вера вышла замуж, потому что тоже любила, но ещё и потому, что в браке ей было спокойнее: штамп в паспорте казался ей чем-то вроде гарантийного талона.
Свадьба была тихая. ЗАГС, ресторан на двенадцать человек, его мать к тому времени уже умерла, а отец жил в Краснодаре и не приехал. Со стороны Веры была только мама, Тамара Павловна, женщина с перманентной завивкой и таким взглядом, будто она знает про тебя что-то, чего ты сам ещё не понял.
– Зять, – сказала она Геннадию прямо за свадебным столом, – ты мне честно скажи. Эти твои предыдущие. Они далеко?
– В смысле?
– В прямом. В каком городе живут?
– Лариса в Воронеже. Нина здесь, в Москве. У нас сын.
Тамара Павловна покачала головой и положила вилку.
– В Москве. Ну конечно.
И больше ничего не сказала. Но посмотрела так, что Геннадий понял: тёща будет не союзником, а катализатором.
Он не ошибся.
Суббота, десять утра, супермаркет на Пролетарской. Геннадий толкал тележку между стеллажами с крупами и мысленно повторял список: молоко, яйца, хлеб, сыр, помидоры. Вера осталась дома, потому что ей нездоровилось. Точнее, она так сказала. Он подозревал, что ей просто хотелось проверить его телефон без свидетелей. Старый аппарат он специально оставил на тумбочке.
– Гена? Геннадий!
Он обернулся. Между стеллажом с гречкой и полкой с рисом стояла Лариса.
Первая жена. Та самая, с которой он «не общается совсем».
Выглядела она хорошо. Короткая стрижка, очки в тонкой оправе, бежевое пальто. Лариса всегда одевалась так, будто собиралась на конференцию. Даже в магазин за хлебом.
– Лариса?
– Ты что тут делаешь?
– Покупаю крупу. А ты? Ты же в Воронеже.
– Переехала. Два месяца назад. Работу предложили.
Вот этого он не знал. И от этого незнания у него похолодела спина, потому что Вера тоже не знала, и если узнает, что Лариса теперь в Москве...
– Слушай, давай кофе выпьем? – сказала Лариса. – Пятнадцать лет не виделись. Интересно же.
– Не могу.
– Почему?
– Женат.
Лариса улыбнулась.
– Гена, я тебя не замуж зову. Кофе.
– Не могу, – повторил он и почувствовал себя идиотом. Сорокасемилетний мужик, который боится выпить кофе с бывшей женой. Но он знал Веру. Он знал, что будет.
И правильно знал. Потому что в этот момент его телефон, оставленный дома на тумбочке, зазвонил. Звонила Нина.
Вера, разумеется, ответила.
– Алло?
– Здравствуйте. А Гена дома?
– Нет. А кто это?
Пауза.
– Это Нина. Бывшая жена. Мне нужно с ним поговорить про Кирилла. У нас родительское собрание во вторник, и...
Вера нажала отбой.
Когда Геннадий вернулся с пакетами, она сидела на кухне. Руки сложены на столе, спина прямая, лицо такое, будто она только что прочитала его завещание и нашла там чужое имя.
– Звонила Нина.
Он поставил пакеты на пол. Молоко, яйца, хлеб. Всё стало неважным.
– Что сказала?
– Ничего. Я повесила трубку.
– Вер, она звонит из-за Кирилла. Сын. Школа. Собрание.
– Почему она звонит тебе в субботу утром?
– Потому что собрание во вторник.
– А в будни позвонить нельзя?
Геннадий медленно вдохнул. Запах свежего хлеба из пакета смешивался с запахом валерьянки. Видимо, Вера уже накапала себе. Масштаб серьёзный.
– Вер, я в магазине был. Ты же сама меня отправила.
– А в магазине ты с кем разговаривал?
Вот оно. Похолодел. Откуда? Как? Камеры? Соседка?
– С кем? – повторила Вера.
– С кассиром.
– Гена.
– Ладно. Я встретил Ларису. Случайно. В крупяном отделе. Она переехала в Москву.
Вера встала. Молча вышла из кухни. Молча зашла в спальню. Молча закрыла дверь.
Тишина.
Геннадий стоял с пакетами и думал: молоко прокиснет, яйца могут разбиться, а его третий брак, кажется, разбивается прямо сейчас.
Позвонила Тамара Павловна. Через сорок минут. Как будто у них с Верой была система оповещения. Красная кнопка: «Мама, бывшие атакуют».
– Геннадий, – голос тёщи был ровный, как асфальт на Кутузовском. – Мне Вера позвонила. Плачет.
– Тамара Павловна, я случайно встретил...
– Случайно, Гена? Случайно в этой жизни только кирпич на голову падает. А бывшие жёны случайно не встречаются. Они появляются, когда чуют слабину.
– Какую слабину? Я крупу покупал!
– С крупы всё и начинается. Сегодня крупа, завтра кофе, послезавтра «давай по старой дружбе». Я мужчин знаю, Геннадий. Я с одним тридцать лет прожила.
Он хотел сказать, что с Вериным отцом она прожила не тридцать, а двадцать два года, после чего тот уехал «в командировку» и не вернулся. Но промолчал. Потому что это было бы жестоко. И потому что именно в этой истории, кажется, крылась причина Вериной ревности.
Но об этом он подумает позже. Сейчас нужно было спасать молоко.
Вера не разговаривала с ним два дня. Это были странные два дня, наполненные звуками: хлопала дверца холодильника, шумел душ, щёлкал замок на входной двери. Но ни одного слова. Геннадий существовал в квартире как мебель. Как тот платяной шкаф в прихожей, мимо которого она проходила, не замечая.
На третий день он не выдержал.
– Вер, давай поговорим.
Она резала огурец. Мелко, как для оливье, хотя был обычный вторник и до Нового года оставалось полгода.
– О чём?
– О нас.
– О нас нечего говорить. Поговори лучше со своими.
– С какими «своими»?
– С коллекцией жён, Гена. С первой. Со второй. Может, ты и четвёртую уже присматриваешь?
Нож стучал по доске быстрее. Геннадий осторожно отодвинул миску с нарезанными огурцами подальше от края стола.
– Вер, ты единственная женщина, с которой я хочу быть. Лариса в прошлом. Нина, мать моего сына. Всё.
– А в магазине вы о чём говорили?
– Она предложила выпить кофе. Я отказался.
– Почему предложила?
– Потому что мы не виделись пятнадцать лет, Вер. Люди так делают. Встречаются после долгого перерыва и...
– Какие люди, Гена? Бывшие мужья и жёны?
И вот тут он совершил ошибку. Большую, глупую, непоправимую ошибку. Ему показалось, что юмор спасёт ситуацию.
– Знаешь, Вер, я тебе сто раз говорил. С Ларисой у нас ничего не было.
Нож замер.
– Что? «ничего не было»? Вы были женаты пять лет.
– Ну, технически да. Но по сути…
– По сути?
– Ну, как тебе сказать. Мы были молодые, глупые, не понимали, какие они настоящие отношения. Так что это не считается.
Нож снова застучал. Ещё быстрее.
– И с Ниной тоже не считается?
– Тоже.
– Гена. У вас ребёнок.
– Ну, Кирилл, да. Но с Ниной у нас тоже, по большому счёту, ничего не было. Мы скорее соседи были. С совместным бытом.
Вера положила нож. Повернулась к нему. На лице её было выражение, которое он видел впервые.
– Ты серьёзно сейчас?
– Конечно.
– Ты хочешь сказать, что два предыдущих брака, тринадцать лет суммарно, ребёнок. Это всё «ничего»?
– Если сравнивать с тобой, да.
Она моргнула. Посмотрела на него. Потом на нарезанный огурец. Потом снова на него.
– Ты либо врёшь, либо идиот.
– Возможно, второе.
И тут она засмеялась. Впервые за три дня. Закрыв рот ладонью. А Геннадий почувствовал такое облегчение, будто сдал экзамен, к которому не готовился.
Но экзамен на самом деле только начинался.
Во вторник было родительское собрание. Геннадий должен был пойти, потому что Кирилл попал в неприятности. Не серьёзные, но классная руководительница просила обоих родителей.
Обоих. Геннадия и Нину.
Сказать Вере было страшнее, чем зайти в клетку к тигру. Но не сказать ещё страшнее, потому что она всё равно узнала бы. Всегда узнавала.
– Вер, мне нужно на собрание в школу. С Ниной. Из-за Кирилла.
Она стояла у зеркала в прихожей и красила ресницы. Кисточка замерла на полпути к глазу.
– Вместе с ней?
– Ну, классная сказала, что нужны оба родителя. Ребёнок подрался.
– Кирилл подрался?
– Да, но...
– Весь в отца.
Геннадий подавил желание напомнить, что никогда в жизни ни с кем не дрался. За исключением одного случая в девятом классе, но там из-за велосипеда, и это не считается.
– Вер, это школа. Официальное мероприятие. Сорок минут.
– Я поеду с тобой.
Он представил себе эту картину. Вера, Нина и он за одной партой. Классная руководительница рассказывает про синяк под глазом одноклассника, а Вера в это время сверлит Нину взглядом.
– Лучше не надо.
– Почему?
– Потому что это... ну, неловко будет.
– Кому неловко? Мне? Или ей?
– Всем, Вер. Всем будет неловко.
Она щёлкнула крышкой туши и повернулась к нему.
– Я еду.
И поехала.
Школьный коридор пах мелом и линолеумом. Этот запах не менялся десятилетиями, как будто все школы России закупали один и тот же линолеум с одним и тем же запахом на складе вечности. Геннадий сел на скамейку у кабинета и почувствовал себя снова мальчишкой, которого вызвали к директору.
Нина уже была там. Невысокая, полноватая, в вязаном свитере с оленями. Она всегда одевалась так, будто в мире на десять градусов холоднее, чем показывает термометр.
– Привет, Ген. А это...?
– Это Вера. Моя жена.
Нина протянула руку. Вера пожала её кончиками пальцев, как будто боялась заразиться.
– Очень приятно.
– Взаимно, – Нина улыбнулась и, не дожидаясь паузы, заговорила: – Кирилл мне всё рассказал. Пашка из параллельного назвал его «безотцовщиной», вот он и не сдержался. Я ему объяснила, что кулаками ничего не решишь, но он в том возрасте, когда мамины слова идут мимо ушей.
– Я с ним поговорю, – кивнул Геннадий.
– Поговори. Он тебя послушает. Ты для него авторитет, хоть и не живёшь с нами.
Вера слушала этот разговор молча. Геннадий видел, как её пальцы сжимают ручку сумки. Белые костяшки. Как будто она держится за поручень в метро во время резкого торможения.
Дверь кабинета открылась, и они вошли.
Классная руководительница, Светлана Борисовна, женщина с усталыми глазами и стопкой тетрадей на столе, коротко объяснила ситуацию. Кирилл подрался, у второго мальчика синяк под глазом, родители того мальчика требуют разбирательства.
– Нужно, чтобы Кирилл извинился, – сказала она. – И нужно поработать с причиной. Мальчик переживает из-за семейной ситуации.
Нина кивала. Геннадий кивал. Вера сидела прямо, как статуя, и смотрела в стену, на которой висел плакат «Правила поведения в школе».
После собрания они вышли в коридор. Нина стала рассказывать про оценки Кирилла, про секцию плавания, про то, что ему нужны новые кроссовки, потому что нога выросла на два размера за лето.
– Каждый месяц новые ботинки, представляешь? Растёт как бамбук.
Геннадий слушал и улыбался, потому что сын. Потому что кроссовки. Потому что всё это нормальная, обычная, родительская жизнь.
И тут Вера заговорила.
– Нина, можно вас спросить?
Нина обернулась.
– Конечно.
– Вы до сих пор любите Геннадия?
Коридор как будто вытянулся и стал длиннее. Где-то на втором этаже хлопнула дверь. Светлана Борисовна, выходившая из кабинета, замерла на полушаге.
– Вера... – начал Геннадий.
– Я не тебя спрашиваю.
Нина посмотрела на Веру, и в её взгляде не было ни злости, ни обиды. Только мягкая усталость женщины, которая уже давно прошла через всё это.
– Нет, Вера. Не люблю. Мы с Геной хорошие родители для Кирилла. И всё.
– А когда разводились?
– Когда разводились, тоже не любила. Мы просто перестали быть вместе. Знаете, как бывает? Живёшь рядом с человеком, а видишь его только за завтраком. И однажды понимаешь, что даже завтракать вместе не хочется.
Вера слушала, и Геннадий видел, как что-то в её лице менялось. Не смягчалось. Скорее, застывало. Как будто ответ Нины не успокоил, а подтвердил что-то, чего она боялась.
– Спасибо, – сказала Вера. И пошла к выходу.
В машине они молчали. Геннадий вёл, Вера смотрела в окно. Фонари рисовали полосы на её лице, и от этого казалось, что она плачет, хотя глаза были сухие.
– Ты зачем это спросила?
– Нужно было знать.
– Что именно?
– Перестала ли она. И перестал ли ты.
Он остановился на красный. Повернулся к ней.
– Вер, я перестал любить Нину восемь лет назад. Ларису перестал любить ещё раньше. Ты это знаешь.
– Я ничего не знаю, Гена. В этом и проблема. Я не знаю, что у тебя в голове. Я не знаю, вспоминаешь ли ты их. Снятся ли они тебе. Сравниваешь ли ты. Думаешь ли, когда смотришь на меня: «А вот Нина борщ варила лучше» или «А вот Лариса не задавала дурных вопросов».
Зелёный. Он поехал. Руки на руле были мокрые.
– Не снятся. Не сравниваю. Не вспоминаю.
– Врёшь.
– Не вру.
– Все мужчины врут.
Это была фраза Тамары Павловны. Геннадий узнал её сразу, как узнают мелодию из детства. Тёща вложила эту формулу в дочь, как закладку в книгу, и Вера носила её с собой всю жизнь.
– Вер, я не «все мужчины». Я конкретный мужчина. Геннадий Петрович Савельев, сорок семь лет, рост метр восемьдесят два, лысина на затылке и изжога по четвергам. И я люблю тебя.
Она молчала до самого дома.
Через неделю позвонила Лариса. Номер высветился на экране, когда они ужинали. Геннадий посмотрел на телефон. Потом на Веру. Потом снова на телефон.
– Ответь, – сказала Вера. – При мне.
Он включил громкую связь.
– Алло?
– Гена, привет. Это Лариса. Слушай, мне неловко, но у меня к тебе просьба. Ты помнишь мою сестру Галю?
– Помню.
– У неё сын поступает в институт, и ей нужна консультация по документам. Ты же в кадрах работаешь. Можешь помочь?
– Могу. Пусть пришлёт мне список вопросов на почту.
– Спасибо огромное. Извини, что беспокою.
– Ничего.
Он нажал отбой. Вера ела суп. Ложка двигалась ровно, механически. Вверх, вниз, в рот, снова в тарелку.
– Вер?
– Что?
– Всё нормально?
– Нормально. Ешь суп.
Но он видел, как дрожит её нижняя губа. Незаметно, на полмиллиметра. Это было хуже крика. Хуже скандала. Хуже даже двухдневной тишины.
Ночью он проснулся от того, что Вера не спала. Она лежала рядом, на спине, с открытыми глазами и смотрела в потолок. Свет фонаря с улицы падал через щель в шторах и рисовал косую полоску на стене.
– Не спишь?
– Нет.
– Из-за Ларисы?
Пауза.
– Из-за всего.
Он повернулся на бок, подпёр голову рукой.
– Расскажи.
– Что рассказать?
– Из-за чего ты так боишься. По-настоящему.
Она молчала долго. Может быть, минуту. Может быть, пять. В такие моменты время растягивается, как жвачка.
– Мне было двенадцать, – начала она тихо. – Папа уехал в командировку. В Саратов. На две недели. Мама собрала ему чемодан, положила бутерброды в дорогу, новые носки. А я нарисовала ему открытку: «Папа, возвращайся скорей». Он поцеловал меня в макушку и сказал: «Вернусь, зайка. Даже не заметишь».
Геннадий уже знал продолжение. Но молчал.
– Он не вернулся. Не через две недели. Не через месяц. Мама звонила ему каждый день. Сначала он отвечал, говорил, что задержали, что проект сложный. Потом перестал брать трубку. Потом сменил номер.
Её голос был ровный, как линейка. Без дрожи, без надлома. Так говорят о том, что пережито так давно и столько раз, что превратилось в факт. Как дата рождения или группа крови.
– Через три месяца мама узнала, что он живёт с другой женщиной. В Саратове. У них уже квартира была, купленная заранее. Он всё спланировал. Чемодан, бутерброды, открытку. Всё это был спектакль.
Она повернула голову к нему.
– Мама так и не оправилась. Она не озлобилась, нет. Просто перестала верить. Любому мужчине. Любому слову. И меня научила тому же. «Все мужчины врут, Верочка. Запомни это и не будешь страдать».
Геннадий протянул руку и коснулся её пальцев. Они были холодные. Как будто вся кровь ушла куда-то глубоко внутрь, подальше от поверхности, подальше от возможного удара.
– Вер, я не твой отец.
– Я знаю.
– Я не уеду в командировку и не исчезну.
– Я знаю, Гена.
– Тогда почему?
Она села на кровати, обхватив колени руками.
– Потому что знать и чувствовать, это разные вещи. Головой я понимаю, что ты не уйдёшь. Но всегда, когда звонит Нина или когда я вижу чужое женское имя в телефоне, или когда ты задерживаешься на полчаса... внутри как будто земля уходит из-под ног. И мне двенадцать лет. И папа только что уехал. И я стою с этой дурацкой открыткой.
Геннадий сел рядом. Не обнял сразу. Просто сел и замолчал. Потому что иногда тишина рядом с человеком говорит больше, чем слова.
– Я должна была рассказать тебе раньше, – сказала Вера.
– А мне стоило спросить раньше.
– А если бы спросил?
– Тогда бы я понял, что ты ревнуешь не к Нине и не к Ларисе. Ты ревнуешь к тому, что меня можно потерять. К самой возможности этого. К тому, что однажды утром я могу не вернуться.
Она прижалась лбом к его плечу. И заплакала. Тихо, почти беззвучно, только плечи подрагивали. Он положил ладонь ей на затылок, на эти каштановые волосы, которые пахли её шампунем, чем-то цветочным и знакомым, как запах собственного дома.
Наутро Вера встала раньше него. Когда Геннадий вышел на кухню, кофе уже был готов. Не убежал, не пригорел. Стоял в турке, горячий, с правильной пенкой.
– Утро, – сказала она.
– Утро.
Она поставила перед ним чашку и села рядом.
– Я хочу сходить к психологу. Как думаешь?
Геннадий отпил кофе. Горький, крепкий, с кардамоном. Вера добавляла кардамон, потому что прочитала где-то, что это полезно для сердца. Для его сердца. Заботилась, как умела.
– Думаю, это хорошая идея.
– Не будешь отговаривать?
– С чего бы?
– Мама говорит, что психологи, это шарлатаны. Что нормальные люди сами со своими проблемами справляются.
– Тамара Павловна много чего говорит. Но ты, Вер, не обязана жить по её правилам.
Она провела пальцем по краю чашки. Круг за кругом, задумчиво, как ребёнок, который водит палочкой по луже.
– Я боюсь.
– Чего?
– Что психолог скажет: «Ваша проблема в том, что вы не доверяете мужу». И всё. Как будто я этого сама не знаю.
– А может, скажет что-то, чего ты пока не видишь.
– Это как?
– Откуда мне знать, Вер? Я кадровик, а не психолог. Но если хочешь, я пойду с тобой. На первый раз. Для компании.
Она посмотрела на него поверх чашки.
– Правда?
– Правда.
– А если психолог спросит, сколько раз ты был женат?
– Скажу как есть. Три раза. И только в третий раз понял, зачем это нужно.
Вера улыбнулась. Не закрывая рот ладонью. Просто так, открыто, одними губами, и у неё в уголках глаз появились морщинки. Маленькие, тёплые, настоящие.
Через два дня он набрал Нину.
– Нин, передай Кириллу, что я заеду в субботу. Поговорим.
– Хорошо. Гена...
– Что?
– Твоя жена. Вера. Она в порядке?
– Разберёмся.
– Она странный вопрос мне тогда задала, в школе. Но я её понимаю. Я бы, наверное, тоже на её месте переживала.
Геннадий хмыкнул.
– Ты бы на её месте не переживала. Ты вообще никогда не ревновала.
– Потому что мне было всё равно, Ген. А ей нет. Чувствуешь разницу?
Он чувствовал. Вера ревновала не от злости и не от желания контролировать. Она ревновала от страха потерять. Это огромная разница, и он понял её только сейчас, в сорок семь лет, после трёх браков и одного разговора в темноте.
В субботу он приехал к Кириллу. Сын открыл дверь и молча ушёл в свою комнату. Четырнадцать лет, метр семьдесят, худой, угловатый, с пушком над верхней губой и наушниками, из которых доносился хриплый бас какого-то рэпера.
Геннадий сел на стул рядом с его столом. Учебники, планшет и скомканная тетрадь по алгебре.
– Кирь, расскажи, что произошло.
– Ничего.
– Классная говорит, ты подрался.
– Он первый начал.
– Пашка?
– Ага. Сказал, что у меня отца нет. Что я «безотцовщина». При всех.
Кирилл снял наушники. Положил их на стол. И посмотрел на отца взглядом, в котором было столько недетской обиды, что у Геннадия перехватило горло.
– Пап, а почему ты с нами не живёшь?
– Потому что мы с мамой развелись. Ты знаешь.
– Знаю. Но не понимаю. Вы же нормальные оба. Не пьёте, не деретёсь. Почему нельзя было остаться?
Как объяснить четырнадцатилетнему сыну, что любовь заканчивается не потому, что кто-то плохой? Что два хороших человека просто перестают быть парой, оставаясь при этом хорошими людьми?
– Кирь, мы с мамой разлюбили друг друга. Не из-за ссор и не из-за другой женщины. Просто однажды утром я проснулся и понял, что мне нечего ей сказать за завтраком. И ей мне тоже нечего. А когда двум людям не о чем говорить, жить вместе становится невозможно.
Кирилл молчал, крутя наушники в руках.
– А с Верой тебе есть о чём говорить?
– С Верой мне есть о чём молчать. А это, Кирь, ещё важнее.
Сын поднял бровь. Точно так же, как сам Геннадий поднимал в молодости. Генетика не спрашивает разрешения.
– Странная логика, пап.
– Вырастешь, поймёшь.
– Все так говорят.
– Потому что это правда.
Он возвращался домой через парк. Май пах сиренью и прогретой землёй. Дети катались на самокатах, пожилая пара кормила голубей на скамейке, и всё было настолько обычным, настолько будничным, что хотелось остановиться и запомнить.
Телефон зазвонил. Вера.
– Ген, ты скоро?
– Через двадцать минут. А что?
– Я пирог испекла. С вишней. Остынет.
– Бегу.
Пауза.
– Ген.
– Что?
– У меня сегодня мамин звонок был. Она сказала... Ну, неважно, что она сказала. Я ей ответила, что доверяю тебе. Первый раз так сказала вслух. И знаешь, стало легче.
Геннадий остановился посреди дорожки. Мимо проехал мальчишка на велосипеде, звякнув звонком.
– Вер, повтори.
– Что повторить?
– Что ты мне доверяешь.
– Я тебе доверяю, Гена. Пока.
– Как «пока»?
– Пока пирог не остыл. Поторопись.
И повесила трубку. А он стоял и улыбался как дурак, потому что «пока» в исполнении Веры звучало как обещание. Осторожное, неуверенное, но настоящее.
***
Вечером они сидели на кухне. Пирог был горячий, вишня кислая, тесто чуть подгорело с одного края. Но это был лучший пирог, который Геннадий ел в жизни. Не потому что тесто. Потому что Вера сидела возле и не проверяла его телефон. Не спрашивала, с кем он говорил. Не изучала его лицо в поисках вины.
Просто сидела. И ела пирог.
– Вер, я хочу тебе кое-что показать.
Он вышел в прихожую и вернулся со старым бумажником. Тем самым, коричневым, потёртым. Открыл его и достал фотографию. Маму в светлом платье, себя в панаме.
– Вот это моя мама. Зинаида Максимовна. Она бы тебя полюбила.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что ты на неё похожа. Не внешне. Внутри. Она тоже всю жизнь боялась, что отец уйдёт. А он никуда не делся. Сорок лет вместе прожили. До самого конца.
Вера взяла фотографию. Посмотрела внимательно, долго.
– Красивая.
– Да.
– И панама у тебя нелепая.
– Знаю. Девяносто восьмой год. Все так ходили.
Она положила фото на стол, рядом с тарелкой. Провела по нему пальцем, как будто разглаживая невидимую складку.
– Ген, я запишусь к психологу в понедельник. И ты поедешь со мной. Договорились?
– Договорились.
– И ещё одно.
– Что?
– Если Лариса ещё раз позвонит насчёт Галиного сына, помоги. Документы, консультация, что нужно. Нормальная просьба, нечего человеку отказывать.
Геннадий поперхнулся чаем.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Я решила быть взрослой. Хватит трястись из-за каждого звонка, как будто мне двенадцать.
Он смотрел на неё и думал, что в этот момент она красивее, чем была на свадьбе. Красивее, чем в день знакомства. Потому что сейчас она была настоящей. Без брони, без щита, без вечного караула на подступах к собственному сердцу.
– Вер.
– Что?
– С первыми двумя жёнами у меня правда ничего не было.
Она фыркнула.
– Гена, заткнись и ешь пирог.
Он ел. Пирог остывал, вишня красила губы, за окном темнело, и кухня наполнялась тем тёплым, домашним светом, который бывает только в квартирах, где люди перестали бояться друг друга.
На холодильнике висел магнит из Пицунды, привезённый неизвестно когда и неизвестно кем. Маленький, выцветший, с пальмой и надписью «Лучшее лето».
Он посмотрел на него, потом на Веру, потом снова на магнит. И подумал, что лучшее лето, возможно, ещё впереди.
Рекомендуем почитать