— А-а-а-а! А-а-а-а!
Виктор замер. Крик резанул по ушам, пронзительный, надрывный, совершенно неуместный здесь, в глубине мокрого октябрьского леса. Он стоял, опершись плечом о шершавый ствол сосны, и пытался отдышаться. Сердце снова дало сбой. Пять минут назад оно пропустило удар, затем еще один, а потом заколотилось с такой бешеной скоростью, что перед глазами поплыли черные круги. Он привык к боли. К тупой, выворачивающей, когда кажется, что грудную клетку распирает изнутри раскаленный шар. Но к крику младенца посреди безлюдного леса он готов не был.
— Да чтоб тебя, — прохрипел Виктор, сглатывая горькую слюну. — Откуда ты здесь взялся?
Крик повторился. Теперь он был тише, но от этого еще отчаяннее. Виктор оттолкнулся от дерева и медленно, прислушиваясь к собственному телу, двинулся на звук. Каждый шаг отдавался тупой болью в левой руке. Старая знакомая боль. Она всегда приходила вместе с одышкой и липким потом. Врач сказал тогда: «С вашим сердцем, Виктор Алексеевич, я бы на вашем месте не бегал по лесам». А что ему оставалось? Сидеть в городе и ждать, когда старые знакомые нанесут визит вежливости? Нет уж. Лучше сдохнуть в лесу, как загнанный зверь, чем получить пулю в затылок от бывших нанимателей.
Он продирался сквозь мокрый кустарник. Ветки хлестали по лицу, холодные капли дождя скатывались за воротник старой армейской куртки. Лес в этом году гнил заживо. Слишком много дождей, слишком мало солнца. Земля под ногами чавкала, засасывала ботинки в бурую жижу из прелых листьев и хвои. Виктор чертыхался сквозь зубы, но продолжал идти. Что-то в этом младенческом крике зацепило его за живое. Что-то, что он давно похоронил в себе вместе с глупыми мечтами о нормальной жизни.
Поляна открылась внезапно. Он едва не упал, споткнувшись о вывороченный корень, и застыл на краю неглубокого оврага. Внизу, в серой пелене дождя, лежала машина. Вернее, то, что от нее осталось. Искореженный кузов, похожий на скомканную консервную банку, уткнулся смятым капотом в ствол вековой сосны. Стекло рассыпалось блестящей крошкой по мокрой земле. В воздухе стоял тяжелый запах — смесь бензина, горелой резины и чего-то еще. Чего-то сладковатого и тошнотворного. Запах смерти. Виктор знал его слишком хорошо, чтобы ошибаться.
— Черт, — выдохнул он и начал спускаться вниз.
Склон был скользким. Ноги разъезжались на мокрой глине, он хватался за корни, обдирая ладони в кровь. Дождь усилился, забарабанил по листьям, по крыше разбитой машины, по его непокрытой голове. Где-то в вышине глухо пророкотал гром. Виктор подошел ближе и заглянул внутрь салона.
Зрелище было жутким. На водительском сиденье, неестественно вывернув голову, лежал мужчина. Лет тридцати, светлые волосы слиплись от крови. Глаза открыты. В них застыло удивление, словно смерть застала его врасплох, не дав времени испугаться. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, женщина. Совсем молодая, темные волосы разметались по разбитой приборной панели. Ее лицо почти не пострадало, только тонкая струйка крови запеклась в уголке губ. Но поза была неестественной, сломанной, как у тряпичной куклы, которую безжалостный ребенок швырнул об стену.
И снова этот крик.
Виктор вздрогнул. Он смотрел на мертвецов и не мог понять, откуда идет звук. А потом заметил движение на заднем сиденье. Автомобильное кресло, ярко-розовое, в белый горошек, спасло своего пассажира. Оно сорвалось с креплений, перевернулось, но осталось почти целым. Из-под груды тряпок и одеял торчала крошечная ручка в вязаном рукаве.
— Твою ж дивизию, — прошептал Виктор, чувствуя, как внутри все холодеет.
Он дернул заднюю дверь. Металл заскрежетал, но поддался. Перед ним, пристегнутая ремнями, лежала девочка. Совсем кроха. На вид около года или чуть меньше. Круглые щеки, перепачканные чем-то похожим на детское питание и размазанной кровью — не ее, к счастью. Маленький рот открыт в истошном крике. Глаза, огромные, светло-серые, полные слез, смотрели прямо на него.
— Тише, тише, — Виктор протянул дрожащие руки, пытаясь расстегнуть ремни. Пальцы, привыкшие к холодной стали оружия, сейчас казались неповоротливыми деревяшками. — Сейчас, потерпи маленько.
Ремень щелкнул и поддался. Девочка тут же зашлась еще более громким плачем. Виктор осторожно, боясь повредить что-то еще, вытащил ее из покореженного салона. Она была легкой, почти невесомой. Мокрый комбинезон, шапочка, сбившаяся набок, крошечные сапожки, один из которых потерялся где-то в машине. Он прижал ребенка к груди и вдруг почувствовал, как маленькие пальчики вцепились в ворот его куртки с неожиданной силой.
— Ну, здравствуй, — сказал он тихо. — Как же тебя звать?
Девочка не ответила, только всхлипывала, уткнувшись лицом в его плечо. Виктор стоял под дождем, посреди мертвого леса, держа на руках живого ребенка, и не знал, что делать. Сердце снова напомнило о себе тупым ударом. Он прижал свободную руку к груди и замер, пережидая боль. В такие моменты время останавливалось. Мир сужался до размеров бьющегося комка мышц, который отказывался работать как надо.
Боль постепенно отпустила. Он выдохнул сквозь сжатые зубы и огляделся. Дождь все так же монотонно стучал по листве. Машина, покореженная и страшная, словно надгробный памятник. Двое мертвых. И он, бывший наемный убийца, с младенцем на руках.
— Что же вы так, а? — спросил он у мертвого водителя. — На такой скорости в дерево… Серьезное дело.
Мысль о том, чтобы просто уйти, мелькнула и исчезла. Бросить ребенка здесь, в лесу, под дождем? Рядом с остывающими телами родителей? Даже он не мог такого. Даже после всего, что он сделал за свою жизнь. Виктор вздохнул и полез обратно в машину. Нужно найти документы. Нужно понять, кто эти люди и куда они ехали. И еще нужно найти что-то, во что можно завернуть девчонку. Ее колотила крупная дрожь, и мокрый комбинезон ничуть не спасал от холода.
В бардачке нашлась сумка-переноска. В ней лежали подгузники, бутылочка с остатками смеси, влажные салфетки и сменный комбинезон. Виктор вытащил все это на свет, стараясь не смотреть на мертвую женщину, которая сидела слишком близко. От нее пахло духами. Легкий цветочный запах, смешанный с запахом бензина. Невыносимое сочетание.
— Прости, — сказал он ей, сам не зная зачем. — Я позабочусь о ней.
Он нашел в бардачке и документы. Паспорт на имя Быстрова Сергея Игоревича. Это был водитель. И свидетельство о рождении на Быстрову Алису Сергеевну. Месяц и год рождения совпадали. Девочке было одиннадцать месяцев. Виктор посмотрел на ребенка, потом на фотографию в паспорте мертвеца. Обычное лицо. Молодой парень, улыбается в камеру. Его жена, скорее всего, рядом с ним. Теперь оба мертвы.
— Алиса, — произнес Виктор, пробуя имя на вкус. — Алиса Быстрова. Ну, здравствуй, Алиса.
Он нашел в сумке сухой плед, завернул в него девочку. Она немного утихла, только всхлипывала, прижимаясь к его груди. Виктор чувствовал ее тепло сквозь мокрую одежду. Живое, отчаянное тепло, которое требовало защиты.
— Послушай, — он говорил с ребенком, словно она могла понять. — Мне бы тебя в приют отвезти. Я не гожусь для такого. Посмотри на меня. Я старый, больной и, честно говоря, довольно опасный тип. Тебе нужна нормальная семья. Мама и папа, которые будут водить тебя в парк, покупать мороженое и читать сказки на ночь. А я даже колыбельных не знаю.
Девочка подняла на него глаза. Серые, ясные, доверчивые. Она смотрела так, словно действительно понимала его, словно видела насквозь. И в этом взгляде не было страха. Только любопытство и какая-то мудрая печаль, не свойственная младенцам.
— Не смотри так, — Виктор отвернулся. — Не надо. Я тебе не герой.
Ему стало не по себе. Он привык к тому, что люди смотрели на него со страхом или ненавистью. Реже — с уважением. Но вот так, с безоговорочным доверием, на него не смотрел никто и никогда. Это было неправильно. Это ломало что-то внутри, какую-то важную стену, которую он строил годами.
Дождь наконец начал стихать. Тучи немного разошлись, и сквозь серую пелену пробился слабый, болезненный свет заходящего солнца. Виктор посмотрел на часы. Скоро стемнеет. Нужно выбираться из леса. До трассы километра три, если идти на восток. Три километра по бездорожью, с больным сердцем и младенцем на руках.
— Ну что, крестница, — он усмехнулся своему же темному юмору. Крестным он был однажды, много лет назад. На зоне. Там это называлось по-другому, но суть та же. Крестный отец. Вот только с тех пор он крестил только в другой смысле. — Пойдем искать дорогу.
Он запихнул в сумку-переноску подгузники, салфетки, бутылочку с остатками смеси и свидетельство о рождении. Паспорт родителей тоже взял. На всякий случай. Потом подумал и вытащил из машины маленькую погремушку, которую заметил под сиденьем. Пластиковый зайчик на кольце. Девочка, увидев знакомую игрушку, тут же протянула к ней ручки и схватила с неожиданной силой.
— Твое, значит, — Виктор кивнул. — Держи.
Он еще раз оглядел место аварии. Нужно будет сообщить в полицию. Анонимно. Пусть найдут тела, похоронят по-человечески. Но это потом. Сейчас главная задача — выбраться. Он поправил плед на девочке и двинулся вверх по склону оврага.
Каждый шаг давался с трудом. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица. Виктор считал шаги, как учил врач. Раз-два-три-четыре. Вдох. Раз-два-три-четыре. Выдох. На двадцатом шаге пришлось остановиться и переждать головокружение. Девочка на руках казалась невыносимо тяжелой.
— Старый, больной дурак, — бормотал он себе под нос. — Куда ты лезешь? Сидел бы в своей берлоге, тихо-мирно доживал последние деньки. Нет, надо было пойти гулять. В дождь. По лесу. И на тебе — младенец. Просто замечательно.
Лес не хотел отпускать. Ветки цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку. Дождь снова начал накрапывать, мелкий и противный. Виктор шел, ориентируясь по мху на деревьях и наитию. Трасса была где-то там, на востоке. Оттуда доносился слабый гул редких машин.
— Представляешь, Алиса, — говорил он, чтобы не сойти с ума от одиночества и боли. — Жил-был один человек. Злой, плохой человек. Делал злые, плохие дела. А потом его сердце решило, что хватит. И начало умирать. Медленно, мучительно. И этот человек сбежал в лес, чтобы умереть в одиночестве. А тут ты. Маленькая, крикливая, совершенно лишняя. И что ему теперь с тобой делать?
Ребенок, на удивление, затих. То ли устал плакать, то ли его успокаивал ритмичный голос Виктора. Он чувствовал, как маленькая головка тяжелеет на его плече. Кажется, девочка засыпала. Это было странно. Уютно и странно одновременно.
— Не спать! — скомандовал он. — Я не знаю, можно ли тебе спать после аварии. Вдруг сотрясение. В кино всегда говорят: не давайте ему спать. Так что давай, просыпайся.
Он легонько встряхнул ребенка. Девочка недовольно заворочалась, но глаз не открыла. Виктор сдался.
— Ладно, спи. Если что, я тебя разбужу через полчаса. Или через час. Господи, о чем я думаю? Какое сотрясение? Тебя надо к врачу. Срочно.
Он ускорил шаг, насколько позволяло больное сердце. И снова — прострел в левую руку. На этот раз сильнее. Пришлось остановиться, опереться о дерево и дышать. Медленно, глубоко, превозмогая желание закричать.
Боль была его старым другом. Она пришла к нему года три назад. Сначала просто кололо в груди, потом добавилась одышка. Врачи сказали: кардиомиопатия, осложненная сердечной недостаточностью. Неоперабельно. Можно только поддерживать терапией и ждать. Ждать, когда мотор окончательно заглохнет. Виктор тогда усмехнулся и сказал: «Старая ирония. Я столько лет убивал людей, а умру от того, что мое собственное тело меня предало».
Он сменил нескольких врачей. Тратил последние деньги на консультации и лекарства. Но приговор оставался неизменным. Ему оставалось жить от силы год. Может, два, если повезет и если избегать физических нагрузок. Поэтому он и ушел в лес. Подальше от людей, от заказчиков, от всего мира. Забился в глубину леса, в старую сторожку егеря, и ждал своего часа.
Но судьба, видимо, решила иначе. И вот теперь он тащит на себе ребенка, найденного в разбитой машине. Судьба — та еще шутница.
— Ненавижу сюрпризы, — сказал он вслух.
Лес начал редеть. Впереди показался просвет. Еще пятьдесят метров, и он вышел на старую проселочную дорогу. Разбитая, заросшая травой, она вела в нужном направлении. Виктор перевел дух и пошел по ней. Здесь было легче. Меньше корней, меньше кустов. Только бесконечные лужи, в которых отражалось серое небо.
Он шел и думал. Мысли прыгали с одного на другое, цепляясь за воспоминания, как колючки за одежду. Вот он, совсем молодой, двадцатилетний, только что вернулся из армии. Ни денег, ни работы, ни перспектив. И тут появляется человек. Наставник. Он взял его в «бизнес». Сначала мелкие поручения, сбор долгов. Потом что-то посерьезнее. А потом и первый заказ. Виктор помнил его до сих пор. Коммерсант в малиновом пиджаке. Он даже не успел испугаться. А Виктор потом три дня пил, пытаясь забыть его лицо.
Но со временем привык. Ко всему привыкаешь. Даже к тому, что твоя работа — забирать чужие жизни. Он стал профессионалом. Лучшим в своем деле. Холодный, расчетливый, безупречный. Двадцать лет он делал свою работу. Двадцать лет оставлял за спиной трупы и вдов. И ни разу не задумывался о том, что чувствуют их близкие.
До последнего заказа. До Трофимова.
Виктор остановился как вкопанный. Воспоминание ударило так же сильно, как сердечный приступ. Трофимов. Последнее дело. Бизнесмен, владелец сети строительных магазинов. Обычный заказ. Ничего особенного. Кроме одного: у него была семья. Жена и двое детей. Виктор знал это, но не придал значения. До того момента, как увидел фотографию на столе. Женщина с грустными глазами, две девочки-подростка. Они смотрели на него с фотографии, и в их взглядах не было ни страха, ни ненависти. Просто жизнь. Обычная жизнь, которую он собирался разрушить.
Он выполнил заказ. Профессионально, чисто. Но что-то в тот день сломалось. Что-то внутри, о существовании чего он и не подозревал. Может быть, это была совесть. А может, просто усталость. Он ушел из дела. Заказчикам это не понравилось. Бывшие коллеги начали искать его, чтобы убрать ненужного свидетеля. Он скрылся в лесу. И вот теперь…
— Трофимов, — прошептал Виктор, глядя на спящую девочку. — Прости меня. Я знаю, что не имею права просить. Но прости.
Дорога становилась шире. Вдалеке послышался шум машин. Трасса была близко. Виктор прибавил шагу, чувствуя, как нарастает боль в груди. Еще чуть-чуть. Еще немного. Только бы дойти.
Он вышел на трассу, когда солнце уже почти село. Серое шоссе, мокрый асфальт, редкие машины, летящие мимо, не снижая скорости. Виктор стоял на обочине с ребенком на руках и понимал, что выглядит сейчас как последний бродяга. Мокрая одежда, небритое лицо, грязные ботинки. Кто остановится? Кто захочет помочь такому?
— Ну что, Алиса, будем голосовать? — спросил он у девочки.
Та, конечно, не ответила. Она спала, укутанная в плед, сжимая в кулачке пластикового зайца. Виктор вытянул руку. Машины проносились мимо, обдавая его брызгами грязной воды. Пятнадцать минут. Двадцать. Никто не останавливался. Он чувствовал, как силы покидают его, а боль в груди становится все настойчивее.
— Вот же люди, — бормотал он. — Никому ни до кого нет дела. Хотя чему я удивляюсь? Я сам такой же. Вернее, был таким.
Наконец, когда он уже почти отчаялся, рядом затормозила старая «Газель». Из окна высунулся пожилой мужчина с окладистой бородой и внимательными глазами.
— Эй, мужик, ты чего тут? С ребенком? В такой дождь?
Виктор подошел ближе, стараясь не показывать, каких усилий ему стоит каждый шаг.
— Авария там, в лесу, — он мотнул головой в сторону деревьев. — Машина разбилась. Все погибли. Только она выжила.
Он показал на девочку. Мужчина переменился в лице, быстро открыл дверь.
— Садись, скорее. Тут недалеко больница районная. Довезу. И полицию вызовем. Ты как сам-то? На тебе лица нет.
Виктор забрался в кабину, стараясь не потревожить ребенка. Внутри было тепло, пахло табаком и бензином. Обычный, живой запах. После запаха смерти в лесу он казался почти прекрасным.
— Спасибо, — выдохнул он. — Я в порядке.
— Ну да, в порядке, — недоверчиво хмыкнул водитель. — Бледный, как покойник. Дрожишь весь. Небось, сердце прихватило?
— Есть немного.
— Тогда поехали. Тут минут пятнадцать всего. Потерпи.
Машина тронулась. Виктор откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Боль в груди немного отступила, сменившись тупой, привычной тяжестью. Девочка на его руках заворочалась во сне, но не проснулась. Он посмотрел на нее. Маленькая, беззащитная. Одна во всем мире.
— Ну, здравствуй, крестница, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Теперь нас двое против всего мира.
***
— Нет, ты посмотри на это! Ты только посмотри! Это же не подгузник, это орудие пытки! Как вы, женщины, с этим справляетесь?
Виктор стоял в крошечном номере придорожного мотеля и с ужасом разглядывал результат своей первой самостоятельной попытки переодеть ребенка. Девочка лежала на кровати, застеленной казенным покрывалом с неопределяемым рисунком, и радостно дрыгала ногами. Подгузник, который он пытался на нее надеть, сидел криво, одна липучка отклеилась, а содержимое грозило вывалиться наружу при малейшем движении.
— Не дергайся, Алиса! — взмолился он. — Я тебя умоляю, просто полежи спокойно минуту! Одну минуту, слышишь?
— Агу, — ответила девочка и перевернулась на живот.
Виктор застонал. Голова раскалывалась от недосыпа, перед глазами плыли круги, а сердце снова напоминало о себе тупой, ноющей болью. Он провел в этом мотеле уже почти сутки. Вчера, когда сердобольный водитель «Газели» довез их до районной больницы, выяснилось, что у девочки нет серьезных травм. Ушибы, испуг, легкое переохлаждение — но ничего такого, что требовало бы госпитализации. Родителей ее уже нашли, полиция зафиксировала факт аварии. Виктор успел уйти до того, как его начали расспрашивать слишком подробно. Сказал, что он случайный прохожий, услышал крик, помог. Ему поверили. Или сделали вид, что поверили. Местным полицейским, кажется, было все равно. Еще один висяк, еще одни трупы на трассе. Обычное дело.
Врач посоветовал отдать ребенка в органы опеки. Виктор кивнул, сказал, что так и сделает. И сбежал вместе с девочкой, пока никто не начал задавать лишних вопросов. Почему сбежал? Он и сам не мог объяснить. Просто не смог отдать ее в чужие руки. Не сейчас. Может быть, завтра. Или послезавтра. Когда найдет подходящий приют. Когда убедится, что с ней все будет хорошо. Так он уговаривал себя, снимая номер в мотеле «Придорожный» за наличные, без документов, без лишних вопросов. У хозяина мотеля, мрачного мужика с вечно дымящейся сигаретой, были свои представления о конфиденциальности. Главное — плати. А кого ты привез в номер — твое дело. Хоть ребенка, хоть козу. Лишь бы мебель не ломали.
— Так, — сказал Виктор, решительно берясь за новый подгузник. — Попытка номер два. Смотри, Алиса, это как сборка оружия. Сначала кладем основную часть. Потом закрепляем левый фланг. Потом правый. И затягиваем. Поняла?
Девочка засмеялась. Звонко, переливчато, словно колокольчик прозвенел. Виктор на мгновение замер. Он смотрел на ее улыбающееся лицо, на ямочки на щеках, на два крошечных нижних зуба, и чувствовал, как что-то в груди сжимается. Но не от боли. От чего-то другого. Чего-то, чему он даже не знал названия.
— У тебя зубы, — сказал он потрясенно. — Целых два. Ты, наверное, уже и кусаться умеешь?
С горем пополам подгузник был надет. Виктор вытер пот со лба и рухнул на стул. Номер мотеля был маленьким и убогим. Пятнадцать квадратных метров уныния. Обшарпанные обои в мелкий цветочек, тумбочка с облезшим лаком, старый телевизор, который показывал только два канала, и кровать с продавленным матрасом. На стене висела репродукция какой-то картины: олени на водопое. Виктор ненавидел эту картину. За последние сутки он успел выучить на ней каждую трещинку.
— Знаешь, Алиса, я жил в местах и похуже, — сказал он, разглядывая оленей. — Однажды мы с наставником неделю прятались в подвале заброшенного завода. Там крысы были размером с твою погремушку. Наставник говорил: «Крысы — хороший знак. Если они есть, значит, и мы выживем». Я тогда ему верил. Я вообще много чему верил.
Девочка не слушала. Она нашла на кровати край покрывала и тянула его в рот, сосредоточенно жуя. Виктор подошел, осторожно вытащил ткань из ее рта и вложил в руку погремушку. Девочка обиженно нахмурилась, но игрушку приняла. Зайчик загремел, разбрасывая по комнате звуки, похожие на дробь мелкого дождя.
— Дождь за окном тоже льет, — заметил Виктор. — Вторые сутки без перерыва. Город, наверное, уже поплыл. А мы с тобой сидим здесь, как два отшельника.
Ночью было хуже. Девочка просыпалась каждый час. Она плакала, и Виктор не знал, что делать. Есть хочет? Пить? Может, ей холодно? Или жарко? Или просто страшно в незнакомом месте, с незнакомым человеком, без маминого голоса и папиных рук? Он брал ее на руки, ходил по комнате, напевая что-то невразумительное. Колыбельных он не знал. Его собственная мать не пела ему колыбельных. Она вообще редко с ним разговаривала. Отец ушел, когда Виктору было три. А мать... Мать просто смотрела в стену. Детство закончилось быстро: детский дом, побеги, мелкие кражи, первая ходка. А потом наставник. Человек, который заменил ему отца. Который научил его всему, что он умел. И который сделал из него убийцу.
— Понимаешь, Алиса, — шептал Виктор в три часа ночи, качая плачущего ребенка. — Когда тебе восемнадцать и у тебя ничего нет, когда весь мир против тебя, а тут приходит человек и говорит: «Парень, я вижу в тебе потенциал. Я сделаю из тебя того, кого будут уважать», — ты веришь. Я поверил. Я думал, что становлюсь кем-то. Сильным. Важным. Нужным. А на самом деле я просто превращался в оружие. Инструмент для решения чужих проблем. И знаешь, что самое страшное? Мне это нравилось. Адреналин, деньги, власть над чужой жизнью. Я чувствовал себя богом.
Девочка затихла. Она смотрела на него своими серыми глазами, и Виктору казалось, что она понимает. Глупость, конечно. Ребенок в таком возрасте еще не понимает слов. Но что-то в ее взгляде было такое, от чего его собственная душа начинала болеть еще сильнее, чем сердце.
— Первое дело было самое трудное, — продолжал он. — Мне дали адрес, фотографию, ключи от квартиры. Я пришел, когда никого не было. Сделал все, как учили. Чисто, без следов. А потом сел на пол и просидел так два часа. Просто смотрел на то, что сделал. Меня трясло. Я думал, что сойду с ума. Но наставник сказал: «Первый раз всегда такой. Потом привыкнешь». И я привык. Представляешь, привык к тому, что забираю чужие жизни.
Он замолчал. Часы на тумбочке показывали половину четвертого. За окном шумел дождь, стучал по жестяному козырьку над крыльцом. Виктор положил уснувшую девочку на кровать, укрыл пледом и лег рядом, даже не раздеваясь. Сон пришел быстро, но был тревожным. Ему снились лица. Много лиц. Люди, которых он убил, смотрели на него с укоризной. А последним снился Трофимов. Он стоял в своем кабинете, у стола, и спрашивал: «Ты знаешь, что у меня жена и дети? Ты знаешь, что ты у них отнял?» И Виктор не мог ответить, потому что слова застревали в горле.
Проснулся он с головной болью и противным привкусом во рту. Девочка уже не спала. Она сидела на кровати и сосредоточенно пыталась оторвать зайцу ухо. Виктор сел, потер лицо ладонями и посмотрел на часы. Девять утра. Пора было собираться.
— Сегодня, — сказал он ребенку, — мы поедем искать тебе новый дом.
Наспех перекусив остатками вчерашнего ужина и покормив девочку смесью из бутылочки, он собрал вещи. Сумка с детскими принадлежностями, которую он забрал из разбитой машины, заметно опустела. Подгузников осталось всего три штуки, смесь заканчивалась. Нужно было что-то решать. И как можно быстрее.
По дороге на автобусную остановку он заметил аптеку и купил таблетки. Те самые, которые прописал ему последний врач. Дорогие, импортные, они помогали на пару часов, но потом боль возвращалась. Виктор проглотил одну, даже не запивая, и через пятнадцать минут почувствовал знакомое облегчение. Сердце успокаивалось, пульс выравнивался. Можно было жить дальше.
Город встретил их суетой и шумом. Автобус остановился на окраине, у серого бетонного здания автовокзала. Виктор вышел, держа девочку на руках, и огляделся. Он не был в этом городе уже много лет. Кажется, когда-то здесь у него был заказ. Или два. Или три. Все перепуталось в памяти, смешалось в один бесконечный поток серых лиц и темных подъездов.
— Ну, и куда нам идти? — спросил он у Алисы. Та, как всегда, не ответила.
Виктор прошел к информационному стенду. Оттуда на него смотрели обрывки объявлений, расписание электричек, пожелтевшие листовки. Но нужной информации не было. Он подошел к ларьку с прессой и купил местную газету. На последней странице, в разделе социальной рекламы, нашел адрес. «Областной специализированный Дом ребенка». Или, как называли его в народе, «Дом малютки».
До нужного места он добирался на трамвае. Старом, дребезжащем, с деревянными сиденьями и запахом машинного масла. Пассажиры косились на странную пару: небритый, помятый мужчина с затравленным взглядом и маленькая девочка в застиранном комбинезоне. Кто-то, наверное, думал, что это отец-неудачник. Кто-то — что это бродяга, который украл ребенка. Но никто не подошел, никто не спросил. Люди здесь были заняты собой. Как и везде.
«Дом малютки» находился на улице Строителей, в глубине старого микрорайона, который застраивался еще в советское время. Двухэтажное здание из серого кирпича, обнесенное невысоким забором. На территории — детская площадка с покосившимися качелями и песочницей, полной мокрого песка. Окна здания были забраны решетками, но изнутри, сквозь стекла, пробивался мягкий желтый свет. Пахло сыростью, осенней листвой и чем-то еще. Чем-то едва уловимым, что Виктор не сразу смог распознать. А когда распознал, его передернуло. Так пахло в больницах и моргах. Запах лекарств и безнадеги.
— Ну вот, Алиса, — сказал он, останавливаясь у ворот. — Здесь ты будешь жить. Пока тебя не заберут какие-нибудь хорошие люди. Обещаю, я прослежу, чтобы все было законно. Чтобы тебя не отдали кому попало.
Девочка, почувствовав его напряжение, захныкала. Виктор покачал ее на руках и сделал шаг к калитке. Именно в этот момент дверь здания открылась, и на крыльцо вышла женщина.
Она была среднего роста, лет сорока, в темно-синем форменном платье, похожем на медицинский халат. На плечи накинуто старое, потертое пальто, явно купленное на рынке несколько сезонов назад. Волосы — темные, с проседью, собраны в тугой пучок на затылке. Лицо усталое, но приятное, с мелкими морщинками вокруг глаз и губ. Глаза — вот что сразу привлекло внимание Виктора. Большие, серо-зеленые, с какой-то затаенной печалью, которая не исчезала, даже когда она улыбалась.
Виктор замер. Сердце пропустило удар. Потом еще один. И еще.
— Здравствуйте, — сказала женщина, подходя к калитке. Ее голос был мягким, но в нем слышалась профессиональная привычка встречать посетителей. — Вы к нам? Что-то случилось?
Виктор не мог ответить. Он смотрел в ее лицо, и в голове у него словно что-то взорвалось. Фотография. Та самая фотография на столе в кабинете Трофимова. Женщина с грустными глазами. Жена. Анна. Анна Трофимова.
— Простите, вам плохо? — женщина подошла ближе. Теперь он чувствовал запах ее старого пальто, смешанный с запахом детской присыпки и каких-то лекарств. — Вы очень бледный. Может быть, присядете?
— Нет, — выдавил Виктор. Голос был чужим, хриплым. — Нет, я в порядке. Просто... Просто сердце.
— Ох, сердце — это серьезно. У вас есть с собой лекарства? Давайте я помогу вам дойти до скамейки.
Она взяла его за руку. Прикосновение было мягким, но уверенным. Так прикасаются люди, которые привыкли заботиться о других. Виктор вздрогнул. Ему казалось, что он сейчас провалится сквозь землю. Вдова Трофимова. Женщина, чью жизнь он разрушил, стояла перед ним и беспокоилась о его здоровье. Какая жестокая насмешка судьбы. Какая чудовищная ирония.
— Вы уверены, что вам не нужна помощь? Я могу вызвать врача. У нас тут рядом поликлиника.
— Нет, — повторил Виктор, отстраняясь. — Я просто... Я привез ребенка.
Он показал на Алису. Женщина перевела взгляд на девочку и тут же преобразилась. В ее глазах мелькнуло что-то теплое, почти материнское. Она улыбнулась, и лицо ее на мгновение стало моложе.
— Ой, какая лапочка! Сколько ей? Около года?
— Одиннадцать месяцев.
— А как зовут?
— Алиса. Алиса Быстрова.
Женщина потянулась к девочке, но остановилась, словно вспомнив о формальностях.
— Простите, я не представилась. Меня зовут Анна. Анна Михайловна. Я здесь работаю старшим воспитателем. А вы, простите...
— Валентин, — быстро соврал Виктор. Он назвал первое пришедшее в голову имя. — Валентин Петрович.
— Очень приятно, Валентин Петрович. Вы родственник девочки?
Вопрос был простым, но Виктор на секунду замешкался. Соврать? Сказать правду? Он выбрал нечто среднее.
— Я... Я нашел ее. В лесу. Там была авария. Родители погибли. Я просто проезжал мимо и услышал крик.
Анна прижала руку к груди. Лицо ее исказилось болью — той самой, которую он так хорошо знал. Болью потери.
— Господи, какой ужас, — прошептала она. — И вы привезли ее к нам? Спасибо вам. Огромное спасибо. Не каждый бы так поступил. Не каждый бы взял на себя такую ответственность.
— Я просто хочу, чтобы с ней все было хорошо, — сказал Виктор. И это была правда. Возможно, первая правда, которую он сказал за долгие годы.
— Пройдемте внутрь, — Анна жестом пригласила его следовать за ней. — Я оформлю документы. И заодно вы согреетесь. Вы весь дрожите.
Он пошел за ней через двор, мимо мокрых качелей, мимо песочницы, в которой лежал забытый кем-то пластмассовый совочек. Внутри здания пахло хлоркой, кашей, детской присыпкой и старостью. Стены были выкрашены бледно-зеленой масляной краской, на полу лежал вытертый линолеум. Где-то в глубине коридора плакал ребенок, слышались голоса воспитателей. Виктор шел и думал о том, что сейчас чувствует эта женщина. Анна. Вдова. Как она здесь оказалась? Почему работает в Доме малютки? Может быть, после смерти мужа потеряла все? Может быть, ей пришлось искать любую работу, чтобы выжить? А может, она просто хотела быть рядом с детьми, потому что своих потеряла?
— Мы здесь недавно, — говорила Анна, ведя его по коридору. — Я переехала из другого города года два назад. После... после одного несчастья.
Она замолчала, и Виктор понял, что она говорит о смерти мужа. Сердце его сжалось в болезненный комок.
— Мне очень жаль, — сказал он, и эти слова прозвучали так фальшиво, что его самого передернуло. Ему жаль? Ему, который убил ее мужа?
— Спасибо, — Анна слабо улыбнулась. — Знаете, я долго не могла прийти в себя. Думала, что не переживу. А потом поняла, что нужно чем-то себя занять. И пришла работать сюда. Здесь, среди детей, как-то легче. Они нуждаются в заботе. Они не виноваты в том, что случилось с их родителями.
Она произнесла это просто, без пафоса, но в ее голосе было столько горечи, что Виктор почувствовал, как к горлу подступает ком. Он молчал. Что он мог сказать? «Я убил вашего мужа, простите»? Нет. Никогда. Лучше пусть она считает его просто странным прохожим, который спас ребенка.
Они вошли в небольшую комнату, похожую на канцелярию. Стол, заваленный бумагами, шкаф с папками, на подоконнике — старый фикус в треснувшем горшке. На стенах — рисунки детей, яркие, неумелые, полные солнца и цветов. Анна предложила ему стул и сама села напротив.
— Расскажите мне подробнее о том, что случилось, — попросила она. — Мне нужно заполнить акт.
Виктор повторил свою легенду. Ехал на попутке, увидел сломанное ограждение, потом разбитую машину. Родители мертвы. Девочка жива, почти не пострадала. Он помог, чем смог, и привез ребенка в город. Анна слушала внимательно, записывая что-то в журнал. В комнате было тихо, только скрипела ручка да где-то вдалеке детский голос тянул: «Ма-а-а-ма! Ма-а-а-ма!»
— Вы хороший человек, Валентин Петрович, — сказала Анна, откладывая ручку. — Не каждый бы поступил так. Вы спасли ей жизнь.
Виктор усмехнулся про себя. Хороший человек. Если бы она знала.
— Я сделал то, что сделал бы любой.
— Нет, — Анна покачала головой. — Не любой. Большинство просто прошло бы мимо. Или позвонило бы в полицию и уехало по своим делам. А вы взяли ответственность. Это говорит о многом.
Она смотрела на него с каким-то странным выражением, словно пыталась разглядеть что-то за его внешностью. Виктор чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что она видит его насквозь. Что она знает. Нет, не может быть. Это просто нервы.
— А девочка, — продолжала Анна, — она уже к вам привыкла. Посмотрите, как она спит у вас на руках. Доверчиво. Спокойно. Для ребенка, который только что потерял родителей, это редкость.
Виктор опустил глаза. Алиса действительно спала, прижавшись к его груди, засунув палец в рот. Маленькое личико было спокойным, почти счастливым. Смесь на подбородке засохла белой корочкой, но даже это не портило общей картины невинности.
— Дети чувствуют людей, — сказала Анна. — Они не ошибаются.
«Ошибаются, — подумал Виктор. — Еще как ошибаются».
Продолжение здесь:
Поблагодарить за рассказы можно по ссылке:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!