Сначала они смеялись.
Вот это я помню отлично.
Хозяева собирали чемоданы, хозяйка бегала по квартире с купальниками, кремами и паспортами, хозяин пытался запихнуть в сумку еще одну рубашку, хотя сумка уже давно сопротивлялась, а я сидел посреди комнаты и внимательно следил за развитием человеческой трагедии. Отпуск — дело хорошее, я не спорю. Но когда в доме появляется чемодан, всегда есть риск, что тебя начнут целовать в лоб, говорить «солнышко, это ненадолго» и передавать каким-нибудь людям с выражением лиц «ну он же маленький, что там с ним будет».
Так и вышло.
Меня отвезли к их друзьям — Игорю и Лене.
Игорь увидел меня на пороге, посмотрел сверху вниз и хмыкнул:
— Это и есть ваш страшный зверь?
Я ответил ему взглядом, в котором было все. И древняя собачья мудрость. И легкое презрение. И предупреждение.
Потому что страшный зверь — это не всегда то, что похоже на волка.
Иногда страшный зверь — это карликовый пудель, у которого мозг работает как лаборатория по испытанию новых способов добыть вкусное, открыть закрытое и убедить человека, что он сам только что захотел бросить тебе кусочек сыра.
Лена присела, чтобы меня погладить, и сразу растаяла.
— Ой, да он же как пирожное. Комок кудряшек.
Вот тут я мысленно вздохнул.
Люди вообще очень любят путать внешний вид с содержанием. Если ты не похож на сторожевого коня и не весишь как небольшой шкаф, тебя автоматически записывают в декоративное пирожное.
Зря.
Я потом много раз вспоминал это слово — пирожное — когда Игорь в трусах и с выпученными глазами стоял на кухне за пакетом индюшачьих колбасок, который я всего лишь очень изящно снял со второй полки шкафа.
Но это было позже.
Сначала они были беспечны.
— Да что там с ним, — сказал Игорь, пока мои хозяева объясняли режим прогулок, кормления, игр, сна, показывали любимую игрушку, нелюбимую игрушку, любимую куртку, нелюбимую шапку и еще пятьдесят два пункта, которые, по их мнению, могли пригодиться для нормального сосуществования с гением. — Не овчарка же. Маленький пес, погуляем, покормим, справимся.
Я сидел у ног хозяйки и слушал это с большим интересом.
Хозяйка на него посмотрела так, будто хотела что-то сказать, но потом передумала. А зря. Я бы на ее месте все сказал. По пунктам. С примерами и графиками.
Потому что справиться со мной, в принципе, можно. Но только если заранее отказаться от иллюзии, будто ты хозяин положения.
Когда хозяева уехали, я, как порядочный пес, сначала осмотрел квартиру.
Трехкомнатная. Хорошая. Просторная. С диваном, на который, как потом выяснилось, мне «нельзя» (пробраться на диван тут же стало делом чести). С балконом, куда мне тоже «нельзя». С кухней, где, по мнению Лены, можно «все вкусное убрать повыше» (наивно, наивно). С коридором, полным обуви, шнурков и соблазнов. С книжным шкафом, внизу которого стояла корзина с вязанием, клубками и очень глупым на вид шерстяным помпоном. Словом, люди приготовили мне достойную инфраструктуру.
Я сразу решил, что их нельзя разочаровывать.
В первую ночь я практически не шумел. Только пару раз осторожно прошелся по квартире, чтобы выяснить, кто как спит, где что шуршит, и на какой именно полке лежат собачьи лакомства. Это важно. Пудель, который не провел разведку, — это не пудель, а дилетант. Я не могу уронить честь мундира, породы и кудряшек.
Лакомства я нашел быстро.
Верхний шкаф на кухне. Левая дверца. Пакет с уткой, пакет с легким и коробочка с печеньями в форме косточек.
Лена, убирая все это, сказала: «Ну, здесь он точно не достанет».
Я даже не знаю, что меня больше оскорбляет в людях. Когда они считают, что я не понимаю слов, или когда считают, что я не понимаю интонаций.
Конечно, достану.
Не сразу. Но я терпеливый и принципиальный.
Утром они увидели мое истинное лицо.
В шесть сорок две я понял, что завтрак подозрительно задерживается. Это уже само по себе нехороший знак. У хозяев я в это время обычно уже заканчиваю первый этап утреннего воздействия: стою у кровати и тяжело дышу в сторону человеческого лица. Если человек особенно непонятлив, можно тихо положить подбородок на край матраса и смотреть. От этого даже самые крепкие просыпаются с чувством, что где-то рядом происходит нравственная катастрофа.
Здесь я начал с мягкого.
Подошел к кровати. Вздохнул.
Ноль реакции.
Положил лапу на матрас.
Ноль реакции.
Тогда я взял любимую игрушку — канатик с мячиком — и аккуратно уронил его Игорю на голову.
Игорь вскочил так, будто в него стреляли.
— Что?! Кто?! Господи...
Я сидел у кровати с игрушкой в зубах и смотрел на него ясными умными глазами.
Доброе утро. Пора жить. И кстати, где мой завтрак?
Через десять минут Лена, еще сонная, уже смеялась:
— Он тебя построил.
— Меня? — возмутился Игорь. — Это просто случайность.
Я посмотрел на него с легкой жалостью. Люди вообще очень любят объяснять закономерности случайностью. Особенно в начале знакомства.
После завтрака они решили, что меня надо вымотать.
Это была их вторая большая ошибка.
Первая была — слово «пирожное». Вторая — мысль, что пуделя можно «выбегать».
Мы пошли гулять. Сначала во двор. Потом в парк. Потом еще круг. Потом с мячиком. Потом без мячика. Потом с палкой. Потом бегом. Потом Лена уже села на скамейку и сказала:
— Все, я не могу, пусть Игорь кидает.
Игорь кидал.
Я приносил.
Потом не приносил, а только делал вид, что принес, потому что надо же человеку тоже давать интеллектуальную нагрузку: пусть поищет, куда делся предмет. Потом снова приносил. Потом начинал скакать вокруг него кругами, потому что он кидал недостаточно вдохновенно. Потом увидел голубя. Потом двух детей. Потом листик. Потом вспомнил, что я вообще-то живу в состоянии постоянного интереса к миру и энергия у меня не кончается, а лишь меняет форму.
Через час домой пришли два человека и один я.
Люди дышали тяжело. Я — нормально. И готов был, если что, еще позаниматься.
— Это вообще законно? — спросил Игорь, пока пил воду прямо из бутылки. — Он что, на батарейках?
Я бы ответил, если бы люди понимали правду: нет, дорогой. Я на азарте, интеллекте и легком чувстве превосходства.
К обеду я решил, что пора переходить к образовательной программе.
Сначала показал, что прекрасно понимаю команды.
— Сидеть, — сказала Лена.
Я сел.
— Лежать.
Я лег.
— Лапу.
Я дал лапу. Потом вторую. Потом на всякий случай покрутился. Потом сходил за игрушкой. Потом сел снова. Потому что если уж впечатлять, то качественно.
Лена ахнула:
— Игорь, он как будто все заранее знает!
Игорь прищурился.
— Подозрительно умный.
Да.
Наконец-то.
К вечеру первого дня они уже начали со мной разговаривать как с человеком, который просто случайно оброс кудрями.
— Персик, ты это нарочно сейчас сделал? — спрашивал Игорь, когда я стаскивал его носок и бежал с ним по коридору.
Конечно, нарочно.
— Персик, не смотри на меня так, я не дам тебе сыр, — говорила Лена.
Дашь.
Просто не сразу.
Ночь прошла неплохо, если не считать того, что в три часа мне стало скучно, и я немного погремел кольцом от шторы. Не сильно. Чисто символически. Проверить, насколько бдительны люди.
На второй день наступила великая битва за лакомства.
Лена, наученная горьким житейским опытом, убрала вкусное еще выше. Я смотрел. Очень внимательно. Она подняла стул. Залезла. Запихнула пакет в верхний шкаф. Даже дверцу закрыла с таким выражением лица, будто все, теперь-то безопасность гарантирована.
Я не люблю спешить в таких вопросах.
Сначала дождался, когда люди расслабятся. Когда Игорь скажет:
— Видишь? Все нормально. Главное — не оставлять на виду.
Потом дождался, когда они уйдут в комнату смотреть сериал. Потом тихо, деловито подкатил к шкафу стул. Да, лбом и лапами. Да, стул. Нет, мне не было тяжело.
Потом запрыгнул на сиденье. Со стула — на стол. Со стола — на подоконник. С подоконника — уже куда надо. Все это без суеты, с достоинством инженера, испытывающего хорошо просчитанную конструкцию.
Пакет я достал.
Шкаф, конечно, пришлось открыть лапой и носом. Но если у тебя есть интеллект, упорство и внутренняя уверенность, что ты в этой жизни достоин сушеной утки, то любая дверца — временное явление.
Когда они прибежали на грохот, картина была прекрасна.
Я стоял на столе. Пакет был вскрыт. Три лакомства уже успели перейти в фазу счастливого усвоения. Игорь смотрел на меня с тем самым выражением, с каким люди обычно смотрят на фокусника, который только что вытащил из рукава твою кредитку и свидетельство о рождении незаконнорожденного наследника.
— Он... — сказал Игорь.
— Он... — сказала Лена.
Я проглотил четвертое лакомство и посмотрел на них.
Ну да. Он.
После этого меня начали уважать по-настоящему.
Нет, гладили и любили меня и раньше. Но раньше это была любовь к милому зверьку. А тут началась любовь с примесью священного ужаса.
Они пытались меня утомить — не вышло.
Они пытались меня обхитрить — не вышло.
Они пытались спрятать от меня вкусное — вышло ровно до тех пор, пока я не решил, что не вышло.
Зато у нас отлично пошло обучение.
На третий день Игорь сказал:
— Ну раз уж ты все равно умнее некоторых людей, давай извлекать пользу.
И начал учить меня приносить конкретные вещи.
Сначала мячик. Это оскорбительно просто.
Потом поводок. Уже интереснее.
Потом тапок.
Потом второй тапок.
Потом салфетку, которую он специально бросил на пол.
Потом игрушечную обезьяну, которую, как выяснилось, держали для каких-то гостей с детьми.
Я все схватывал мгновенно. Очень люблю, когда люди на моих глазах из состояния «ой, какой кудрявый» переходят в состояние «он сейчас заговорит».
К пятому дню Лена сказала:
— Еще чуть-чуть — и мы будем учить его не «дай лапу», а «Персик, налей гостям чаю и полей розы».
Я бы попробовал. С розами, думаю, было бы особенно весело.
Постепенно я заметил, что дома стало происходить странное.
Люди начали мной хвастаться.
Игорь звонил кому-то и говорил:
— Слушай, я тебе серьезно говорю, это не собака, это менеджер среднего звена в собачьем теле.
Лена отправляла видео, где я по команде приношу поводок, кружусь, сажусь и потом еще, на всякий случай, кладу голову ей на колени с лицом «а теперь давайте обсудим мою зарплату».
А потом зачитывала Игорю комментарии:
«Это точно собака?»
«Он живой?»
«Господи, я тоже такого хочу».
Вот. Именно.
На шестой день у нас была великая игра в мяч дома, потому что на улице шел дождь. Я, как пудель с развитым чувством ответственности, не дал дождю разрушить тренировочный график. Поэтому мяч шел по квартире. По коридору. Под диван. За кресло. На кровать. С кровати. По лестнице на антресоль — ну почти.
Игорь уже лежал на ковре и стонал:
— Я не могу больше. У меня нет столько энтузиазма.
Лена сидела рядом, красная от смеха.
— А у него есть.
— У него не энтузиазм. У него ядерный реактор.
Я подбежал к ним, ткнул мячом Игорю в ладонь и отошел на два шага. Потому что иногда человеку нужно помочь принять правильное решение.
— Нет, — сказал он мне. — Все. Иди сам себе кидай.
Я смотрел.
Он смотрел.
Потом поднял мяч и бросил.
Разумеется.
К концу недели они были сломлены, счастливы и влюблены.
Это хороший, правильный итог любого общения со мной.
Когда хозяева вернулись из отпуска, загорелые и довольные, я, конечно, обрадовался. Все-таки свои люди. Родные. Они понимают важность режима, знают, как держать шкафы, и не удивляются, если я открываю дверь носом.
Но Игорь с Леной смотрели на меня так, будто я уезжаю в другую страну.
— Вы как вообще жили до него? — спросила Лена у моей хозяйки.
— Спокойно, — ответила та. — И скучно.
Я подошел к ней, поставил лапы на колени и посмотрел снизу вверх.
Она почесал меня между ушами и сказал:
— Ну все, Персик. Из-за тебя мы теперь тоже хотим пуделя.
Правильное решение.
Я уехал домой уставший, довольный и с чувством хорошо выполненной миссии. Люди стали лучше. Умнее. Живее. В доме, где неделю жил пудель, уже трудно потом всерьез считать, что собака — это просто приложение к интерьеру.
Ночью я лежал у хозяев в ногах, слушал, как они шепчутся:
— Ну как он там себя вел?
— Как обычно, — хмыкнул хозяин. — Мне Игорь уже написал, попросил адрес его питомника. Персик особого назначения.
Автор: Глафира
---
Кровь от крови моей
Алла наконец-то добралась до автостанции. Можно было не волочить тяжелые сумки, вызвать такси и доехать с ветерком. Можно было вообще никуда не ехать – дочка и сама в гости приехать в состоянии, не сахарная.
Но… Она так измучена работой, ее девочка. Работой, большим городом, бесконечной чередой дел – весь мир взвалила на себя Маринка, хрупкая Маришка, Марочка, Маруся… Когда она успела повзрослеть, ее маленькая дочка?
***
Тогда и успела. Она всегда была самостоятельной, с детства. Она всегда пыталась помочь родителям, таким же, как и она сама сейчас, измученным, загнанным, усталым. А потом она полюбила… И что? Аллу ждало лишь беспросветное будущее – расплата за любовь. Господи, как звучит пафосно: расплата за любовь… Соседка Варвара, простая баба, родная душа, говорила тогда:
- С жиру бесишься? Хрен на блюде тебе подай! Мужик ей не такой! Какой есть, такого и терпи! Думаешь, больно сладко одной? Одной, да с девкой на руках? Думаешь, сладко?
Алла молчала, убитая наповал предательством Виктора, дышать была не в состоянии, не то, что говорить! Варя, раздраженная инертностью своей любимицы (Ни рыба, ни мясо, Господи, прости!), громко хлопала дверями, обидевшись смертельно.
В комнате гулила крохотная Марочка, пухлощекая, румяная. Счастливая в своем незнании. Ей пока ничего не надо: лишь бы мама была, теплая мама, с теплыми руками и вкусным молочком. Лишь бы сухо и светло, лишь бы сытно и покойно – как мало надо младенцам, все-таки! Витя предал не только Аллу, но и Марочку предал Витя. Поменять семью на чужую женщину… Как можно вообще такое?
Можно было простить, закрыть глаза на легкую интрижку, сохранить брак, вцепившись в него когтями, как вцепляются в свой брак многие другие женщины. Но Алла не хотела. И не желала. Предательство, единожды свершенное, свершится еще много раз. Зачем?
- Ты ненормальная! Ты – дура непроходимая? За что? А ребенок – как? Да я же не бросал тебя, идиотка, и бросать тебя не собирался, хотя жить с тобой невыносимо! – кричал тогда Витя.
Он прав был, Витя, прав: жить с такими, как Алла, невыносимо. Не было у нее своего мнения, гордости не было, она вообще пугалась громкого голоса, плакала, когда муж сердился, терялась, когда ее перебивали во время разговора, густо краснела и пряталась в уголок. Размазня бесхребетная. А тут – раз, и уперлась: уходи! Кретинка!
Алла сама не понимала, как. Ее вовсе не так воспитывали. В первую очередь – благо ближнего! Никому не досаждай! Отдай свою душу людям! Ты – ничто, народ – все! Лозунги родителей – учителей с большой буквы. Они не умели жить для себя, у них-то и семьи толком не получилось. Их семья – школа.
Папа выписывал журнал «Семья и школа» и очень возмущался постановкой буквы «и».
- Семья – школа! А лучше «Школа - это семья» - говорил он.
А дома в холодильнике болталась мышь на веревке. . .
. . . дочитать >>