В ту пору, когда лето уже перевалило через середину и ночи стали прохладными, а дни душными, почти по‑августовски тяжёлыми, клиенты к Варваре потекли настоящей рекой, не той тихой и мелкой, которая была по весне, а полноводной, бурлящей, сметающей всё на своём пути. Воздух будто сгустился от чужих бед: каждый посетитель приносил с собой частицу боли, и она оседала в доме, как пыль на старых книгах.
Слухи о ней разлетелись далеко за пределы Сосновки, сначала поползли в соседние деревни, где бабки на лавочках перешёптывались и крестились, услышав фамилию Лесникова, потом добрались до райцентра, где о ней заговорили в очереди за хлебом и в кабинете участкового, а потом и вовсе перекинулись в небольшие города, в которых люди уже не верили в деревенские сказки, но проверять всё равно приезжали, кто-то отчаяния, кто-то от последней надежды. Варвара чувствовала, как растёт её известность, и это вызывало в ней смешанные чувства: гордость за продолжение отцовского дела переплеталась с тяжёлой ношей ответственности.
Люди звонили, приезжали на своих машинах или на попутках, приезжали с детьми и без детей, с узелками и с пустыми руками, но с полными глазами тягучей тоски, которую не спрятать ни за улыбкой, ни за дорогой одеждой. Бывали дни, когда очередь выстраивалась к её калитке с утра пораньше, до того, как Варвара успевала допить утренний чай, женщины с испугом за детей, которые не спали по ночам и показывали пальцем в пустой угол; мужчины с «прилипшими» бедами, которые не могли ни работать, ни любить, ни даже спать спокойно; старухи с подозрением на порчу, которую им навели, кажется, все соседи подряд. В их глазах читалась мольба о спасении, о том, чтобы кто‑то наконец сказал: «Я вижу твою беду, я её уберу».
— Ты стала популярной, — заметил Яшка, сидя на шкафу и наблюдая, как Варвара принимает третью за день посетительницу: молодую женщину с красными от слёз глазами, которая жаловалась, что муж ушёл и не возвращается, а она чувствует, что с ним что‑то случилось. Его голос звучал насмешливо, но в жёлтых глазах читалась тревога. — Скоро номерки выдавать будешь. Или талончики в регистратуре. «Варвара Лесникова, приём с десяти до шести, перерыв на обед и кота покормить».
— Не смешно, — ответила она, устало растирая шею, которая затекла от долгого сидения в одной позе, и чувствуя, как пуговица в кармане медленно остывает после очередного обряда, лёгкого, на этот раз, всего лишь снять «тоску с сердца» парой горьких трав и коротким заговором. В груди нарастала тяжесть: она понимала, что не может отказать никому, но и сил становилось всё меньше. — Я уже два раза в магазин не вышла. Зинаида Петровна звонила, ругалась, сказала, что если я ещё раз пропущу смену, она найдёт другого продавца.
— А ты уволься, — посоветовал кот, спрыгивая со шкафа и лениво потягиваясь. — Всё равно твоя работа здесь, а не куртки продавать и не вылавливать иголки из подкладки. Ты же не для того ремесло отца приняла, чтобы в магазине стоять и улыбаться покупателям.
Варвара подумала недолго, всего несколько секунд, взвешивая в уме груз обязанностей и зов судьбы. В памяти всплыли слова отца: «Наше дело — не профессия, а крест. Кто его принял, тот уже не сойдёт с пути». Она согласилась. Позвонила хозяйке магазина, извинилась, сказала, что не может больше совмещать, что здоровье не позволяет и основные дела требуют присутствия. Зинаида Петровна поворчала, не зло, а скорее по привычке, но пожелала удачи и даже сказала: «Приходи, если что, гардероб себе менять, уже со скидкой». После истории с иглами она относилась к Варваре с тем особым, благоговейным страхом, который не объяснишь логикой, но чувствуешь нутром.
Дом тем временем превратился в самую настоящую приёмную. Варвара выделила отдельную комнату, бывшую спальню, ту, которую раньше занимал Петрович. Там она поставила старый, крепкий стол, расставила по углам свечи и разложила на полках банки с травами, подписанные корявым почерком (полынь «от лихого», зверобой «от ста глаз», пустырник «от тоски», чертополох «от прилипал»). Повесила в углу маленькую икону Николая Угодника, которую Денис привёз от батюшки из соседнего прихода, а батюшка, говорят, сам освятил для неё, хоть и покосился сначала, услышав, для какой цели икона предназначена. Комната приобрела странный, почти священный вид: место, где встречаются мир живых и мир теней, где боль превращается в надежду.
Люди заходили, садились, рассказывали свои истории: путаные, страшные, иногда курьёзные, а чаще, просто до боли знакомые: потеря, страх, одиночество, отчаяние, которое не выдерживает никаких человеческих сил. Плакали, благодарили, иногда пытались оставить больше денег, чем того требовалось. Варвара слушала, смотрела, но не только глазами, но и внутренним зрением, которое открывала пуговица, делала обряды, иногда короткие, на один вечер, иногда долгие, на несколько дней. В эти моменты она чувствовала себя мостом между мирами: её воля, знания и пуговица становились проводниками, способными изменить судьбу.
Пуговица грелась почти постоянно и Варвара уже научилась различать оттенки этого тепла: чуть тёплое, значит, работа лёгкая, неопасная, можно не напрягаться; горячее, значит, сущность сильная, надо быть осторожной; ледяное, значит, смертельная опасность, близко, рядом, смотри в оба. Каждый раз, когда пуговица обжигала ладонь, Варвара ощущала, как по спине пробегает холодок: напоминание о том, что она играет с силами, которые старше и могущественнее человека.
— Ты себя не жалеешь, — сказал однажды Денис, застав её за поздним ужином в половине двенадцатого ночи, когда она жевала остывшую гречку, запивала мятным чаем и смотрела в одну точку на стене, уже не видя ничего от усталости. В его голосе звучала неподдельная тревога. — Ты же как выжатый лимон. С таким темпом ты долго не протянешь.
— Надо, — ответила Варвара, отодвигая тарелку и чувствуя, что еда не лезет, хотя желудок урчит от голода. Она хотела добавить что‑то ещё, но слова застряли в горле. — Не отказывать же. Они приходят, потому что больше некуда идти.
— Отказывать надо иногда, — Денис сел напротив, взял её за руку, которую прокусывал Яшка в лесу, шрам на запястье был розовым. Его прикосновение было тёплым, надёжным, и на мгновение Варвара почувствовала, как усталость отступает. — А то сгоришь. Как спичка на ветру.
Яшка, сидевший на котле и переваривающий вечернюю колбасу, кивнул, соглашаясь:
— Умный парень. Слушай его. А то я тоже уже устал тебя спасать. Мои нервы не железные.
Но Варвара не слушала или слушала, но не могла остановиться. Работа стала её жизнью, её наркотиком, её единственным способом не думать о том, что будет дальше, кто она на самом деле, останется ли одна навсегда или однажды всё‑таки найдёт кого‑то, кто не испугается ни её ремесла, ни её кота, ни её пуговицы, ни той темноты, в которую она смотрит каждый день. В глубине души она понимала: пока есть те, кому нужна её помощь, она не имеет права остановиться. Даже если это будет стоить ей всего.
*****
Когда летняя жара решила сдаться без боя и уступила место прохладе, а небо затянулось лёгкой, полупрозрачной дымкой, у калитки остановился чёрный джип, блестящий, с тонированными стёклами, который смотрелся в Сосновке так же неуместно, как слон в посудной лавке.
Из него вышел Андрей Бессонов, тот самый риэлтор, который продал Варваре этот дом за те деньги, что она выручила после смерти отца. Ухоженный, в дорогом, тонкого сукна пальто, которое даже не в сезон, наверное, стоило немалых денег, с телефоном в руке и той особенной, бодрой улыбкой, какой улыбаются люди, для которых каждый человек — клиент, а каждый клиент — деньги. Его шаги по гравию звучали слишком громко, слишком уверенно, будто он уже заранее знал, что получит желаемое.
— Варвара! — он улыбнулся, протягивая руку для пожатия, и в его голосе не было и тени той неловкости, которую он мог бы испытывать, вспоминая, как когда‑то продал ей дом «как есть». — А вы расцвели. Слышал, вы теперь главная знахарка в округе. Ко мне в контору приходили люди, спрашивали ваш телефон. Я, честно говоря, даже не знал, что вы этим занимаетесь, думал, простая девушка.
Варвара невольно сжала пальцы в кулак, сдерживая желание отступить на шаг. Она чувствовала, как в груди поднимается волна раздражения, не только из‑за навязчивости Бессонова, но и из‑за того, что он так легко, так небрежно касался её прошлого, будто оно было чем‑то незначительным, чем‑то, что можно продать вместе с домом.
— Здравствуйте, Андрей, — ответила Варвара без энтузиазма, потому что устала, потому что только что отпустила клиентку с заплаканными глазами, и потому что ей совсем не хотелось разговаривать с человеком, который пах деньгами и дешёвым одеколоном. Запах этот казался ей почти осязаемым, липким, навязчивым, заглушающим ароматы трав и свежего воздуха. — Зачем приехали?
— Дело есть, — Бессонов понизил голос, будто сообщал государственную тайну. Его улыбка стала чуть менее широкой, но в глазах загорелся хищный блеск, который Варвара уже видела раньше. — Клиент просит.
— Какой клиент?
— Не клиент даже — объект. Квартира в городе, в старом фонде, в центре. Хозяин повесился полгода назад. Уже похоронили, квартиру приватизировали наследники, выставили на продажу. Дешёво, всего за миллион двести, хорошая цена, поверьте. Но квартиру продать не могут. Люди заходят и выбегают. Говорят, душно, страшно, вещи падают с полок сами собой, свет мигает. Я вспомнил про вас. Может, вы квартиру почистите?
Варвара переглянулась с Яшкой, который сидел на заборе и смотрел на риэлтора с такой откровенной, нескрываемой неприязнью, что, будь у него ружьё, он бы, наверное, уже выстрелил. Кот слегка приподнял губу, обнажая клыки, и едва слышно зашипел, звук этот был едва уловим, но наполнен такой яростью, что даже Бессонов на мгновение замер, будто почувствовал что‑то неладное.
— Ненавижу этого типа, — сказал кот едва слышно. — Пахнет деньгами и фальшью. И этот его дешёвый одеколон, аж чихать хочется. Он бы ещё галстук с бриллиантовой булавкой прицепил.
— Яшка, не груби, — вздохнула Варвара, хотя в душе согласилась с котом. Она ощущала, как внутри неё борются два чувства: с одной стороны, отторжение к этому человеку и всему, что он олицетворял, с другой острая необходимость в деньгах. — Андрей, сколько платите?
— Хорошо заплачу, — в глазах риэлтора загорелся тот самый огонёк, который Варвара видела у него ещё в прошлый раз, когда он оценивал её дом. — Дорого. Пятьдесят тысяч. И бонус, если продадим, ещё столько же. Вы же понимаете: чем быстрее квартира уйдёт с рук, тем лучше для всех.
Варвара задумалась, глядя на свои старые, потрёпанные кроссовки, в которых она ходила и по двору, и по лесу, и в гости к клиентам. Они были изношены, с потрескавшейся подошвой, но в них она чувствовала себя собой, не знахаркой, не «главной в округе», а просто Варварой, дочерью Лесникова, продолжительницей рода. Деньги были нужны, клиенты платили кто сколько мог, кто‑то давал тысячу, кто‑то пятьсот, кто‑то приносил курицу или банку варенья, а травы, свечи, дорога до города и обратно — всё это стоило денег. Пятьдесят тысяч — это был серьёзный куш, которого хватило бы на несколько месяцев спокойной жизни. Но что‑то в этой сделке настораживало. В воздухе повисло ощущение ловушки,едва уловимое, но ощутимое, как холодный сквозняк в тёплом помещении.
Она невольно потянулась к пуговице в кармане, та была тёплой, ровной, будто готовилась к чему‑то. Это придало ей уверенности.
— Ладно, — сказала она, подавляя вздох. — Сегодня вечером приеду. Дайте адрес.
Андрей оставил визитку (глянцевую, с золотыми буквами, на которой было написано «Элит‑Недвижимость, Бессонов А.П.»), уехал на своём чёрном джипе, подняв за собой столб дорожной пыли. Машина рванула с места слишком резко, будто спешила скрыться, оставив после себя лишь запах бензина и ощущение чего‑то незаконченного.
Яшка спрыгнул с забора, подошёл к Варваре, понюхал место, где стоял риэлтор, и чихнул три раза подряд.
— Не верю я ему, — сказал он, вытирая нос лапой. — Но работа есть работа. И пятьдесят тысяч не лишние. Колбасы купим на год вперёд.
— Поедешь со мной? — спросила Варвара, проверяя, на месте ли пуговица в кармане.
— А то, — кот запрыгнул к ней на плечо, вцепившись когтями в куртку, и добавил с тем особым, кошачьим достоинством, которое не спутаешь ни с чем: — Оставлять тебя одну в квартире с самоубийцей? Ну уж нет. Я ещё не забыл, как ты в лесу едва не осталась. Без меня — ни шагу.
*****
Квартира находилась на пятом этаже старой хрущёвки в центре города, той самой, которую в народе называли «книжкой», потому что дома стояли ровными рядами, как книги на полке: серые, облупленные, с провалившимися от времени балконами и запахом кошек, старости и дешёвых освежителей воздуха в подъездах. Воздух здесь казался густым, пропитанным десятилетиями чужих жизней, радостей и горестей, которые осели на стенах, словно слой вековой пыли.
Варвара и Яшка поднялись по лестнице, ступеньки были скользкими, с замызганными мраморными крошками, которые крошились под ногами и противно скрипели, и на площадке пятого этажа их встретила женщина в строгом костюме, молодая, нервная, с ключами на брелке от сигнализации. Помощница Андрея. Её пальцы слегка дрожали, а взгляд метался между Варварой и дверью квартиры, будто она боялась, что стоит ей задержаться здесь чуть дольше, и что‑то схватит её за плечо из темноты.
— Вы Варвара? — спросила она, не глядя в глаза, а косясь на дверь квартиры, будто боялась, что сейчас оттуда выскочит что‑то страшное. Её голос звучал чуть выше обычного, выдавая скрытую тревогу. — Андрей сказал, вы специалист. Квартира вот, номер восемнадцать. — Она показала на дверь с облупившейся краской и новым, блестящим замком — словно этот блестящий металл должен был защитить от чего‑то древнего и тёмного, что таилось за ней. — Я внутрь не пойду. Сами. Ключи оставите в почтовом ящике, когда уйдёте. Вы поймите, у меня нервы не железные.
И она быстро убежала, цокая каблуками по лестнице, скрылась в пролёте, и уже через минуту снизу донёсся хлопок входной двери. Звук этот прозвучал резко, почти панически, будто женщина спасалась бегством.
— Трусиха, — сказал Яшка, принюхиваясь к двери, к щелям, к косяку, и чихая от пыли и ещё чего‑то, что чувствовалось только кошачьим носом. Его усы подрагивали, уши настороженно шевелились. — Чует, что здесь что‑то есть. Молодец, что не полезла. Сберегла себе нервы.
Варвара открыла замок, ключ повернулся с трудом, со скрежетом, будто замок не открывали годами, и шагнула внутрь, включив свет на телефоне, потому что в прихожей было темно, хоть глаз выколи, и выключатель, судя по всему, не работал. Экран телефона отбрасывал холодный синий свет, выхватывая из тьмы очертания пространства, узкие, давящие, словно квартира сжималась вокруг них.
Запах был пыльный, сладковатый, а ещёё в квартире пахло смертью и ещё чем‑то неуловимым, чего Варвара не могла определить, но что чувствовала всем телом: страхом, что ли, или отчаянием, которое осталось в стенах, в полу, в воздухе. Оно висело здесь, как невидимая пелена, давило на виски, заставляло кожу покрываться мурашками.
Хотя верёвки в квартире не было, её срезали, унесли, но память о ней осталась, въелась в пространство комнаты.
— Чувствуешь? — спросил Яшка, сидя у неё на плече и поводя ушами, как локаторами. Его шерсть слегка топорщилась, а зрачки расширились.
— Чую, — ответила Варвара, делая шаг вперёд, в темноту. Её сердце билось чуть чаще обычного, а в груди нарастало знакомое ощущение: смесь тревоги и сосредоточенности. — Виселица. Не здесь, уже нет, но память осталась. В стенах, в потолке, в воздухе.
Она включила свет, где‑то на кухне, наверное, щёлкнул автомат, и лампочка под потолком в прихожей зажглась, тускло, с натугой, освещая узкий коридор, ободранные обои, старый, пыльный пол. Свет получился дрожащим, неуверенным, будто лампочка сопротивлялась необходимости освещать это место.
Комнаты были пусты, хозяин, который повесился, жил, видимо, бедно, одиноко, небогато, и после его смерти наследники вывезли всё, что представляло хоть какую‑то ценность: старый диван, продавленное кресло, телевизор с кинескопом, даже ложки с вилками. Остались только встроенный кухонный гарнитур, ещё советский, с выщербленными дверцами и жирными пятнами, отмыть которые было уже невозможно; старая, металлическая кровать с панцирной сеткой, скрипевшая от малейшего прикосновения, и большое, в полстены, зеркало в прихожей. Оно отражало Варвару и Яшку, два силуэта в полутьме, и что‑то в этом отражении показалось ей неправильным, будто зеркало показывало не совсем то, что было на самом деле.
Варвара обошла квартиру: комнату, комнату, кухню, кладовку, балкон (выходить не стала, только глянула через стекло: там была пустота и пыль, и откуда‑то дуло холодом), и в каждой комнате чувствовался холодок, тот самый, липкий, тягучий, который она знала по подкладам и сущностям. Он проникал под кожу, заставлял волосы на затылке шевелиться. Но самый сильный, самый плотный холод стоял в коридоре, прямо напротив зеркала.
— Здесь, — сказала она, останавливаясь и глядя в своё отражение. Её голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но в тишине квартиры он разнёсся отчётливо. — Он повесился напротив зеркала. Говорят, кто так делает — остаётся там, в стекле. Не может уйти, потому что видит себя последним и цепляется за это отражение, как за жизнь.
— Дурак был, — буркнул Яшка, спрыгивая с плеча и садясь на пол, чтобы не смотреть в зеркало. Его хвост нервно подрагивал. — Зеркала не любят смерть. И мёртвые не любят зеркала. А если их соединить, то получается такая штука, которую мы сейчас и имеем.
Варвара почувствовала, как по спине пробежал холодок от осознания масштаба проблемы. Она закрыла глаза на мгновение, сосредоточилась на тепле пуговицы в кармане.
Варвара решила делать чистку ночью, когда грань между мирами становится тоньше, а сущности активнее, и их можно вытащить, выманить, выкурить, как дым из трубы. Она знала: скоро здесь будут новые жильцы, новые жизни, но сначала нужно освободить это место от того, что в нём застряло. От боли, страха и отчаяния, которые стали частью этих стен.
*****
Они устроились на кухне, на старых табуретках, которые чудом не развалились под тяжестью времени и чужих бед. Скрип ножек по полу прозвучал как жалобный стон, будто сама мебель предостерегала: «Не стоит того, что вы задумали». Варвара невольно вздрогнула от ощущения, что пространство вокруг них уже не принадлежит только им.
Варвара расставила свечи: три белые, одну чёрную, и на мгновение замерла, разглядывая их стройные силуэты. В этом порядке было что‑то древнее, свет, чистота, защита, и та единственная, что связывала с чем‑то более тёмным, более глубоким. Она насыпала соль на пороги всех комнат и на подоконники, крупинки легли ровно, почти идеально, будто кто‑то невидимый помогал ей, направлял руку. Соль должна была создать барьер, не дать сущности вырваться наружу, перекинуться на соседей, зацепить кого‑то ещё своей ледяной хваткой.
Окурила квартиру полынью и зверобоем, дым пошёл густой, горький, смешивался с запахом верёвки, который не выветривался и не уходил, даже когда она проветрила всё настежь. Этот запах будто въелся в стены, в половицы, в атмосферу квартиры, приторный, чуть сладковатый, с горьковатой нотой, напоминающей о чём‑то необратимом.
— Запах не уходит, — сказала она, глядя, как дым клубится под потолком, оседая на стенах. Её голос прозвучал глухо, почти безжизненно, словно говорила не она, а кто‑то другой, кто знал больше, чем она сама. — Значит, не выветрится. Значит, надо работать.
— Начинаю, — сказала она, когда телефон на столе показал полночь, а за окном окончательно стемнело. Время словно остановилось, стрелки замерли, воздух сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Варвара почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Она зажгла свечи одну за другой, читая короткую молитву. Пламя дрогнуло, на мгновение вспыхнуло ярче, словно отвечая на зов. Варвара встала перед зеркалом. Своё отражение, усталое, бледное, с тёмными кругами под глазами, с выбившейся прядью из хвоста, с глубокими морщинами на лбу, хотя ей было ещё далеко до старости, показалось ей чужим. Будто это была не она, а кто‑то, кто уже прошёл через то, что ей только предстояло.
Пуговица в кармане была горячей, Варвара сжала её, чувствуя, как тепло просачивается сквозь ткань, отдаётся в ладони, в запястье, в груди. Это было не просто тепло, это была связь, нить, протянутая через годы, от отца к ней, от прошлого к настоящему.
— Раб Божий, — сказала Варвара, не зная имени покойного, потому что наследники не сказали, а риэлтор не уточнил, — упокойся. Не мучай живых. Изыди туда, где тебе место. Не стой в стенах, не смотри из зеркал, не падай с полок по ночам. Иди в свой свет. Иди в свой покой.
Зеркало молчало. Свечи горели ровно, не коптили, не моргали. Тишина была такой густой, что её можно было потрогать, будто кто‑то затаил дыхание, выжидая. В этой тишине Варвара слышала, как кровь стучит в висках, а где‑то глубоко внутри нарастает ледяной комок тревоги.
Вдруг — хлопок.
Окно на кухне распахнулось с такой силой, что форточка, которая была закрыта на щеколду, отлетела, створки ударились о стены с глухим, зловещим стуком, и в квартиру ворвался холодный ветер. Он задул две свечи, которые стояли ближе всего к кухне, и Варваре показалось, что вместе с ветром в комнату влетело что‑то большое, тёмное, невидимое, но ощутимое, как давление на виски. Воздух наполнился запахом сырости и разложения, будто откуда‑то из‑под пола пробился дух старого погреба, где давно сгнили все запасы.
— Яшка! — крикнула она, не оборачиваясь, не сводя глаз с зеркала. Её голос дрогнул, но она заставила себя стоять на месте, хотя каждая клеточка тела кричала: «Беги!»
Кот уже бежал, сорвался с места, как пуля, ловко перепрыгивая через стулья, но замер на пороге кухни, вцепившись когтями в косяк, и зашипел так, что у Варвары мурашки пошли по спине. Его шерсть встала дыбом, уши прижались к голове, а глаза сверкнули жёлтым огнём.
— Там, — сказал он, и его голос был рычащий, почти человеческий, с хрипотцой, будто говорил не кот, а кто‑то другой, кто использовал его тело как сосуд. — В зеркале.
Варвара обернулась её и сердце пропустило удар.
Из зеркала на неё смотрел мужчина. Лет пятидесяти на вид, худой, даже не худой, а высохший, как прошлогодняя ветка, с серой, землистой кожей, цвета мокрой глины. Глаз у него не было, вместо них чернели глубокие, провалившиеся впадины, которые, казалось, уходили куда‑то в бесконечность, в какую‑то бездну, где не было ни света, ни времени. Рот был приоткрыт, но Варвара слышала не звук, а какую‑то беззвучную пульсацию, будто он пытался что‑то сказать, но не мог, язык не слушался, горло сдавила удавка. Шея с тёмным, сине‑багровым следом, глубоком, как канава, была той отметиной, которую оставляют верёвки.
От его фигуры веяло холодом, который проникал под кожу, добирался до костей, замораживал кровь. Варвара почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом, а по спине бежит струйка холодного пота.
— Ты… — прошептал он беззвучно, но Варвара услышала той частью себя, которая открылась после обрядов и заговоров. В этом шёпоте было что‑то липкое, вязкое, будто он касался её мыслей, проникал в сознание. — Уйди… или останься…
Свечи замигали, белые погасли, осталась только чёрная, да и та горела синим, больным пламенем, отбрасывая на стены извивающиеся тени, которые напоминали чьи‑то руки, тянущиеся к Варваре. В комнате стало холодно, как в той комнате, где сидела тень с длинными руками. Воздух сгустился, стал вязким, почти удушающим, и Варвара ощутила, как что‑то невидимое сдавливает ей горло, будто сама атмосфера квартиры восстала против неё.
Варвара сжала пуговицу в кармане, она обожгла ладонь так, что Варвара зашипела от боли, но не выпустила, сжала крепче, чувствуя, как тепло растекается по пальцам, по запястью, по руке, давая силы не отступить. В этот момент она ощутила, как внутри неё просыпается сила, та, что передавалась в их роду из поколения в поколение. Сила эта пульсировала в такт её сердцебиению, создавая вокруг неё невидимый щит.
— Ты умер, — сказала она громко, не отводя взгляда от безглазого лица в зеркале, от чёрных впадин, которые, казалось, втягивали в себя весь свет, высасывали саму жизнь из комнаты. Её голос звучал твёрже, чем она ожидала, и в нём звучала не только решимость, но и власть, та, что даётся лишь тем, кто готов идти до конца. — Не цепляйся за этот мир. Иди в свой. Не пугай живых. Не держись за зеркала, не прячься по углам. Тебя здесь нет.
Мужчина в зеркале дёрнулся всем телом разом, будто его дёрнули за верёвку, и потянулся к ней рукой. Длинные, синие, почти чёрные пальцы, с обгрызенными ногтями и тёмными пятнами на коже, тянулись к стеклу, хотели пробить невидимую преграду, дотянуться до неё, схватить, утащить в ту бездну, что таилась за отражением. Варвара почувствовала, как её воля начинает слабеть, как сознание затуманивается, а ноги сами делают шаг вперёд.
— Останься… — снова беззвучно, и Варвара почувствовала, как этот приказ тянет её к зеркалу, заставляет сделать шаг вперёд, потом ещё один. В голове зазвучал шёпот, тихий, вкрадчивый, уговаривающий: «Зачем бороться? Здесь так спокойно… Останься…» Шёпот проникал в мысли, обволакивал их, как паутина, пытался лишить воли.
— Яшка! — крикнула Варвара, удерживая себя на месте, чувствуя, как ноги сами, помимо воли, делают шаг, потом ещё один, приближая её к стеклу. Её сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди, а в ушах стоял гул, будто где‑то далеко ревела буря.
Кот понял без слов.
Он разогнался по коридору, оттолкнулся от пола задними лапами, взлетел на тумбу, на которой стояло зеркало, вцепился когтями передних лап в деревянную раму, а задними упёрся в стену и зашипел, страшно, по‑звериному, так, что у Варвары волосы на затылке зашевелились, а чёрная свеча, вспыхнула ярче, жёлтым, нормальным пламенем. В этот миг в глазах кота вспыхнул тот же древний огонь, что и раньше, но теперь он был ярче, мощнее, будто в нём пробудилось что‑то первобытное.
— Вали, сказано! — орал Яшка, и его голос перекрывал и ветер, и шёпот из зеркала, и даже стук собственного сердца Варвары. — Не твоя баба! Не твоя квартира! Не твой мир! Умер — так иди! Нечего тут торчать, людей пугать!
Мужчина в зеркале дёрнулся, отшатнулся на шаг, его безглазое лицо исказилось, стало ещё страшнее, безумнее, чёрные впадины на его месте расширились. Он ударил изнутри по стеклу ладонями, кулаками, головой, и по зеркалу пошла трещина, тонкая, извилистая, от верхнего края до нижнего, как молния. От трещины по поверхности побежали мелкие паутинки, будто зеркало не просто треснуло, а начало рассыпаться на глазах.
— Не хочу… — услышала Варвара, и в этом шёпоте, наконец, прорвалось что‑то живое, человеческое, отчаяние. — Не успел… не успел сказать… не успел попросить прощения…
Варвара почувствовала, как сердце сжалось от боли, но не своей, а чужой, той, что копилась здесь месяцами, пропитывала стены, оседала на стёклах. В этом отчаянии было столько тоски, столько незавершённости, что на мгновение ей стало по‑настоящему жаль этого человека, того, кто когда‑то был живым, кто страдал, ошибался, а теперь застрял между мирами, не в силах отпустить.
— Я понимаю, — тихо сказала она, и голос её дрогнул от сочувствия. — Но ты уже не здесь. Ты не можешь исправить то, что было. Но можешь обрести покой. Позволь себе уйти.
Она прочитала заговор отца:
— Зеркало — вода, стена — лёд, — читала она, и каждое слово давалось с трудом, будто язык примерзал к нёбу, а воздух вокруг становился гуще, сопротивлялся, не хотел отпускать. — Что вошло — выйди вон. Что застыло — растай. Что не хочет — отпусти. Не мучить, не звать, не помнить. Изыди. Аминь.
Пуговица в кармане вспыхнула так сильно, что Варвара чуть не выпустила её, но сжала зубы и потерпела. Она ощутила, как сила течёт по венам, наполняет её, даёт опору там, где раньше была только пустота и страх. В этот миг она почувствовала связь с предками, далёкими, почти забытыми, но живыми в этой древней силе, передаваемой из поколения в поколение.
Она шагнула к зеркалу, положила ладонь на треснутое, холодное стекло и сказала тихо, почти ласково:
— Не тебя — себя пожалей. Ты уже не здесь. Тебя ждут там — по ту сторону. Иди. Не бойся. Тебя простят.
Тень в зеркале обмякла, не упала, не исчезла, а именно обмякла, как человек, который наконец перестал держать лицо, перестал бояться, перестал сопротивляться. Фигура мужчины стала таять, расплываться, как акварель на мокрой бумаге, как пар, который выходил из свадебного платья. Его очертания дрожали и колыхались, словно отражение в потревоженной воде.
Исчезли руки, сначала пальцы, потом кисти, предплечья, плечи. Потом расплылось тело, теряя форму, превращаясь в туманное облако, которое клубилось и сжималось, будто не хотело уходить. Наконец исчез безглазый лик, чёрные впадины растаяли, оставив лишь бледное, размытое пятно. И последним исчезло отражение, не его, а её, Варвары, усталое, бледное, но живое.
Зеркало стало чистым.
Тишина наступила, но не сразу. Сначала по комнате прокатился едва слышный вздох, будто сама ткань реальности выдохнула с облегчением. Ветер, который ещё минуту назад метался по квартире, стих так резко, будто его отрезали невидимым ножом. Запах разложения и сырости сменился лёгким, почти неуловимым ароматом полевых цветов и свежего сена, будто где‑то далеко открылась дверь в летний день.
Варвара стояла, не шевелясь, всё ещё прижимая ладонь к стеклу. Она чувствовала, как дрожь уходит из пальцев, как расслабляются напряжённые мышцы, как дыхание становится ровнее. Но в глубине души оставался осадок, щемящее чувство, будто она только что стала свидетельницей чего‑то невероятно важного, чего‑то, что выходит за пределы обычного человеческого опыта.
Яшка спрыгнул с тумбы, подошёл к Варваре и ткнулся носом в её руку. Его мурлыканье было тихим, знак, что опасность миновала.
— Получилось? — спросил он, поднимая на неё глаза.
— Да, — выдохнула Варвара, опуская руку. — Получилось.
Она оглядела комнату. Свечи погасли, оставив после себя лишь лужицы воска на полу. Соль на порогах, которая раньше казалась белой, теперь выглядела серой, пепельной, будто впитала в себя всю тяжесть прошедшего. Трещина в зеркале шла наискосок, деля отражение на две неравные части, но теперь в нём не было ничего пугающего. Просто стекло. Просто отражение.
Варвара медленно опустилась на стул, чувствуя, как наваливается усталость.
Ветер за окном стих так же внезапно, как и начался, будто кто‑то закрыл дверь. В квартире остался запах полыни, пахнущей степью и чем‑то далёким, детским, напоминающим о летних вечерах у костра, о запахе сушёных трав на чердаке дома.
Варвара откинулась на спинку стула, тяжело дыша, чувствуя, как ноги дрожат, как спина мокрая от пота, как голова кружится. Рука, касавшаяся зеркала, была ледяной, будто она прикоснулась к вечной мерзлоте. Но внутри неё пришло понимание: она справилась. Она помогла тому, кто не мог помочь себе сам.
— Ты как? — спросил Яшка, облизывая губу, которую прокусил в тот момент, когда вцепился в раму. Его шерсть всё ещё стояла дыбом.
— Жива, — выдохнула Варвара. — Еле.
— Квартира чистая?
— Да, — она посмотрела вокруг: на погасшие свечи, на серые крупинки соли, на зеркало, чистое, но треснутое. — Зеркало выбросить. И можно продавать квартиру.
Она собрала свечи, соль в мешочек, травы, всё, что осталось после обряда, и сложила в сумку. Заперла окно на кухне, створки встали на место, щеколда защёлкнулась с тихим, успокаивающим щелчком. На прощание обрызгала углы святой водой, остатки, которые дал Денис, почти на донышке, но хватило. Капли упали на пол, зашипели едва слышно и испарились, оставив после себя тонкий, свежий аромат.
Варвара на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине квартиры. Больше здесь не было ни страха, ни отчаяния, ни тяжёлого присутствия чего‑то чуждого. Только пустота, готовая принять новых жильцов, новую жизнь.
— Всё, — сказала она, выходя на лестничную клетку и закрывая дверь. Холодный воздух подъезда коснулся разгорячённого лица, и она глубоко вдохнула. — Домой.
Яшка прыгнул ей на плечо, уютно устроился, прижался тёплым боком.
— Домой, — повторил он, и в его голосе прозвучало что‑то человеческое, облегчение, благодарность, дружба. — И по дороге купим колбасы. Много. Заслужили.
*****
Уже ближе к рассвету они вернулись в Сосновку. Тихая, сонная деревня встретила их безмолвием, будто знала, что ночь выдалась не из лёгких. Воздух был прозрачным и прохладным, пропитанным запахом хвои и влажной земли после ночного дождя. Где‑то вдалеке крикнула ночная птица, один резкий, тревожный звук, тут же растворившийся в предрассветной тишине.
Варвара сидела на крыльце, закутавшись в старый тулуп, который пах смесью древесного дыма, сушёных трав и чего‑то неуловимо родного, почти забытого. Она пила мятный чай из большой глиняной кружки, чувствуя, как тепло напитка медленно растекается по телу, возвращая силы. Звёзды в эту ночь были особенно яркими, будто Яшка устроился рядом, уткнувшись носом в её колени, свернулся клубком и мурлыкал, тяжело, устало, как старый, натруженный мотор. Его мурлыканье было неровным, прерывистым, будто он всё ещё приходил в себя после битвы с чем‑то, что не имело формы, но имело вес, холод и волю.
— Андрей заплатит? — спросил кот, не открывая глаз. Его голос звучал глухо, будто издалека.
— Должен, — ответила Варвара, гладя его по голове.
— Ненавижу его, — повторил Яшка, и в этом «ненавижу» было столько усталости, столько прожитых часов напряжения, что Варвара невольно улыбнулась. В этой улыбке было и сочувствие, и лёгкая горечь, и понимание, она тоже не испытывала тёплых чувств к Андрею, но работа есть работа.
— Знаю, — сказала она, и в этом «знаю» было столько тепла, сколько бывает у людей, которые давно живут вместе и знают всё друг о друге: и плохое, и хорошее. В этом коротком слове была и благодарность за то, что Яшка был рядом, и признание его роли в том, что они смогли завершить обряд.
Она погладила кота, допила чай, встала и потянулась, чувствуя, как хрустят кости, как расслабляются напряжённые мышцы, как уходит сковывающее напряжение последних часов. Работа сделана. Квартира чиста. Самоубийца отпущен.
Но где‑то там, в городе, в пустой, холодной квартире на пятом этаже, стояло треснутое зеркало и отражало пустоту: пустой коридор, пустые комнаты, пустое, никому не нужное отражение, в котором никто никогда больше не увидит себя. Варвара на мгновение представила, как оно стоит там, одинокое и ненужное, с трещиной, похожей на шрам. Молчаливый свидетель чужой трагедии, теперь лишённый своей тёмной силы.
Варвара выбросила эти мысли из головы, завтра новый день, новые клиенты, новые беды. Она глубоко вдохнула свежий утренний воздух, чувствуя, как усталость постепенно сменяется облегчением.
И Тишина.
Та, что знает её имя.
Та, что ждёт.
Та, что рано или поздно постучит в её дверь.
Продолжение следует…
Ссылка для поддержки штанов автора)