Глава 5. В которой испанский губернатор считает до десяти
НАЧАЛО тут 👇
Утро второго дня в Мессине началось с выстрела.
Не пушечного — так, мушкетного. Со стороны крепости. Одинокий хлопок рассёк воздух над портом, и чайки, до этого мирно сидевшие на мачтах, взмыли в небо белым помелом.
— Тревога! — крикнул Иван Лукьянов, хватаясь за фитиль.
— Стоять, — спокойно сказал Мошкин.
Он уже стоял. Не спал всю ночь, сидел на корме, кутаясь в турецкий халат (своего не осталось, сгнил на спине года через два). Видел, как на стенах зажглись факелы. Как побежали солдаты. Как какой-то офицер поднёс рупор ко рту.
— Хотят, чтобы мы дернулись, — продолжил Мошкин, не оборачиваясь. — Ждут, что пальнём в ответ. Тогда они скажут: «сами начали». И сделают с нами что хотят.
— А если они на нас пойдут? — спросил Назар Жилин, прищурив один глаз.
— Тогда мы ответим. Но сначала — пусть подойдут.
Никто не подошёл.
Через полчаса из крепостных ворот выехал всадник. Белая лошадь, красный плащ, перья на шляпе. За ним — два десятка пехотинцев с алебардами. И один штатский — тощий, в чёрном, с пергаментом под мышкой.
Пан Анастасиос, сидевший на носу, узнал штатского:
— Писарь. Тот самый. Я с ним вчера говорил.
— Ты говорил, а теперь он к нам едет, — заметил Мошкин. — Хороший знак или плохой?
— С писарями, — грек вздохнул, — всегда плохой. Вопрос: насколько.
Всадник остановился в ста шагах от галеры. Спешился. Штатский развернул пергамент и зачитал что-то по-испански. Громко, раскатисто, с пафосом.
Анастасиос переводил шёпотом, почти не разжимая губ:
— «Именем его величества Филиппа Четвёртого, короля Испании, обеих Сицилий, Иерусалима и Индий… требую… в течение двух часов… спустить флаг… передать оружие… выдать всех турецких подданных, находящихся на борту…»
— Каких турецких? — удивился Мошкин. — У нас нет турецких. Есть мёртвые турецкие. Они на дне.
— Дослушай. — Анастасиос поднял палец.
Штатский продолжал. Грек переводил:
— «…в случае отказа — береговая артиллерия откроет огонь… все находящиеся на галере будут считаться врагами короны… и подлежат… — он запнулся, — подлежат казни на месте».
Тишина на палубе стала плотной, как смола.
Логин Макаров сплюнул за борт.
Мартын Сенцов перемотал тряпку на культе.
Иван Климов перекрестился.
Мария, стоявшая в дверях каюты, замерла, сжав губы в нитку.
Мошкин не спеша подошёл к фальшборту, опёрся локтями, смотрел на всадника в красном. Тот смотрел на него. Секунд десять. Двадцать.
— Передайте, — сказал Мошкин тихо, и Анастасиос закричал по-испански, — что флага у нас нет. Потому что турецкий мы сожгли, а русского у нас с собой не было. Передайте, что оружие мы сложим только тогда, когда губернатор Мессины даст письменное обещание не выдавать нас туркам и предоставить корабль для возвращения на родину.
Штатский записал. Всадник дёрнул поводьями. Солдаты переглянулись.
— И ещё, — добавил Мошкин. — Скажите им, что внутри у нас порох. Много. И фитиль уже тлеет. Так что если береговая артиллерия промахнётся с первого раза — второго у них не будет. Галера взлетит на воздух вместе с доброй половиной порта.
Анастасиос перевёл. Побледнел, но перевёл.
Всадник в красном побледнел тоже. Что-то рявкнул пехотинцам — те попятились. Штатский уронил пергамент, поднял, поклонился и побежал к лошади быстрее, чем позволяло достоинство.
Через пять минут на берегу не осталось никого.
— Ушли, — выдохнул Назар Жилин.
— Они вернутся, — сказал Мошкин. — Через два часа. С новыми словами.
— А мы что?
— А мы будем сидеть и ждать. — Он повернулся к Логину Макарову. — Как там наш генуэзский купец? Ещё не передумал покупать турецкое барахло?
— Утром подходил, — кивнул Макаров. — Сказал, что поднимет цену, если добавим капитана.
— Кого?
— Капитана. Турецкого. Мёртвого.
Мошкин помолчал. Потом рассмеялся — коротко, сухо, как кашель:
— Нелюди. Ладно. Пусть забирает. Только не капитана. Продай ему медные подсвечники. И медный кофейник. И всё, что блестит.
— А пушки?
— Пушки — ни-ни. Пушки наше всё.
Макаров кивнул и полез в лодку. Климов, как всегда, за ним.
Мошкин остался на палубе. Посмотрел на небо. Солнце поднималось к зениту, белое, злое, южное.
— Час прошёл, — сказал он сам себе.
Никто не ответил. Мария вышла из каюты, держа в руках миску с какой-то похлёбкой — вчерашней, разогретой на жаровне, без мяса, без соли, но горячей. Поставила перед ним. Села рядом — на этот раз не прячась, потому что испанцы ушли и смотрели только чайки.
— Ешь, — сказала. — Командиры голодными не воюют.
Мошкин взял ложку — деревянную, самодельную, вырезанную Мартыном Сенцовым одной рукой.
— Ты сама ела?
— Я потом.
— Ешь сейчас. — Он подвинул миску к ней. — Если меня убьют, ты должна быть сильной. Ты — наша память.
Мария посмотрела на него долгим взглядом. Взяла ложку. Сделала глоток. Вернула.
— Тогда давай так, чтобы тебя не убили.
— Договорились, — сказал Мошкин и принялся за еду. Горячую, жидкую, безвкусную. Лучшую за семь лет.
Через час испанцы вернулись.
На этот раз без всадника. Без музыки. Просто трое: пожилой офицер с седыми усами, штатский с новым пергаментом и молодой священник в чёрной сутане.
— Они хотят говорить с тобой лично, — перевёл Анастасиос. — Один на один. На берегу.
— Нет, — сказал Лукьянов.
— Нет, — сказал Жилин.
— Нет, — сказал Климов.
Мошкин поднял руку. Они замолчали.
— Почему на берегу? — спросил он у грека.
— Потому что галеру они считают твоей крепостью. А на берегу — их земля. Хотят видеть, не дрожишь ли ты без пушек за спиной.
— Понятно.
Мошкин снял крест. Отдал Марии. Снял сапоги — чужие, турецкие, велики на два размера — и пошёл к трапу босиком. Так когда-то, семь лет назад, он заходил в воду под Азовом. Тогда — в бою. Сейчас — на переговоры.
— Иван! — окликнул его Лукьянов. — Если они…
— Если они меня тронут, — Мошкин не обернулся, — вы знаете, что делать.
— Палить из пушек? Молиться?
— И то, и другое. — Он ступил на испанскую землю.
Пожилой офицер смерил его взглядом — босого, в турецком халате, с обветренным лицом, на котором шрамов было больше, чем живого места.
— Вы Мошкин? — спросил офицер по-итальянски, и Анастасиос перевёл.
— Да. Вы губернатор?
— Нет. Губернатор ждёт вас в крепости. Я его адъютант. Меня зовут дон Карлос де Эспиноса.
— Приятно познакомиться, дон Карлос. — Мошкин не поклонился. Просто стоял, смотрел в глаза.
— Вы не боитесь идти в крепость один? — спросил адъютант. В его голосе была не насмешка — любопытство.
— Боюсь, — честно сказал Мошкин. — Но я семь лет боялся каждый день. После этого обычный страх кажется лаской.
Офицер молчал долго. Потом неожиданно улыбнулся — впервые за всё утро.
— Идёмте, Мошкин. Губернатор не любит ждать. А я начинаю думать, что он полюбит вас.
— Сомневаюсь, — сказал Мошкин и шагнул в сторону крепости.
За его спиной, на палубе «Султанийе», сорок один человек держал фитили наготове.
И одна женщина прижимала к груди серебряный крест.
Второй день в Мессине только начинался.
Продолжение