Богомол сидела на веточке и не двигалась. Глеб постучал ногтем по стеклянной банке. Ни реакции.
– Глеб, ты опять эту гадость на кухню притащил?
Валерия стояла в дверях с полотенцем в руках. Лицо у неё было такое, будто в банке сидел не богомол, а как минимум тарантул.
– Это для урока, Лер. Шестиклассникам завтра показывать.
– На кухне? Серьёзно? Рядом с едой?
Он хотел объяснить, что банка герметичная, стерильная, что насекомое не умеет телепортироваться в кастрюлю с борщом. Но за четырнадцать лет брака Глеб усвоил одно: объяснять бесполезно. Можно только переставить банку.
– Сейчас уберу.
– И вытри стол. И посуду загрузи нормально, я утром всё перекладывала. Ты тарелки ставишь под таким углом, что вода не стекает. Сколько раз говорила.
Четыреста тридцать два. Но кто считает.
Глеб взял банку и понёс в свой кабинет. Если так можно назвать бывшую кладовку три на два метра с письменным столом и продавленным креслом. Поставил богомола на полку между учебниками и стопкой непроверенных тетрадей. Самка. Крупная, зелёная, с треугольной головой и глазами, которые, казалось, смотрели прямо на него.
«Знаешь, в чём твоя проблема?» подумал он, разглядывая её. «Ты слишком прямолинейна. Голову откусила, и дело с концом. А самка человека так не может. Ей нужно сначала вынести мозг. Долго. Тщательно. По чайной ложке».
Из кухни долетел голос Валерии:
– И мусор вынеси! Пакет с утра стоит!
Глеб усмехнулся и посмотрел на богомола с чем-то похожим на солидарность.
Утром он проснулся от запаха кофе и звука Валерииного голоса. Она говорила по телефону с сестрой, и разговор, судя по интонации, шёл про него.
– Нет, Тамар, ну ты представь. Я ему говорю: запиши Сёму к стоматологу. Две недели назад сказала. Записал? Конечно, нет. У него там богомолы, тетрадки, шестиклассники. А зуб у ребёнка, видимо, сам вырастет.
Глеб лежал на спине и смотрел, как потолок наливается утренним светом. Семь двадцать. За окном каркала ворона. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Обычное утро. Привычное, как ноющий зуб.
– Ладно, потом расскажу. Да. Да, приду в субботу.
Шаги по коридору. Скрипнула дверь спальни.
– Глеб, вставай. Кофе стынет. И напомни мне вечером про кроссовки для Сёмы, у него подошва отклеилась. Ещё ты обещал позвонить сантехнику. Кран, Глеб. Он второй месяц капает.
– Доброе утро.
– Доброе. Вставай.
Она уже ушла. Запах её шампуня, что-то цитрусовое и свежее, задержался в воздухе на секунду и растаял. Когда-то он любил этот запах. Зарывался носом в её волосы и дышал. А сейчас запах стал частью фона, как капающий кран и утренний список задач.
Глеб сел на кровати и потёр лицо ладонями. Щетина кололась под пальцами. Надо побриться. Валерия скажет про щетину. Точно скажет.
Сёма, их пятнадцатилетний сын, промелькнул в коридоре с рюкзаком на одном плече.
– Пап, привет.
– Привет. Позавтракал?
– Бутер схватил. Мам, я ушёл!
– Шапку надень! – крикнула Валерия из кухни.
– Мам, май на дворе.
– А ветер холодный! Надень!
Хлопнула дверь. Шапку он, конечно, не надел. Глеб усмехнулся. Круговорот контроля в природе.
В школе было проще. Здесь его не звали «муж, который забыл», а называли Глеб Андреевич. Учитель биологии, которого дети любили за живых существ на уроках вместо скучных плакатов.
– Глеб Андреич, а она кусается? – Денис Фомин, самый громкий в шестом «Б», ткнул пальцем в банку.
– Она не кусается. Она хватает передними лапами. Видишь эти шипы? Как складной нож.
Двадцать пар глаз уставились на богомола. Кто-то ойкнул. Кто-то полез за телефоном.
– Уберите телефоны. Живое существо перед вами, не экран, – Глеб повернул банку, чтобы всем было видно. – Это самка. Смотрите на ее размер. Самец раза в два мельче.
– А правда, что самка съедает самца? – Лиза Коренева с первой парты. Отличница с косой до пояса и привычкой задавать вопросы, выходящие за рамки программы.
– Правда. Но не всегда после спаривания. Иногда прямо во время. Начинает с головы.
Класс притих.
– У самца при этом тело продолжает... скажем так, выполнять свою функцию. Потому что за это отвечает нервный узел в брюшке, не мозг.
Тишина. А потом грохнул хохот.
– Без головы он даже лучше справляется? – спросил Денис.
– В определённом биологическом смысле, да.
Смех усилился. Глеб улыбнулся, а про себя подумал, что эту фразу можно напечатать на футболке. И сразу вспомнил, как Валерия каждый вечер пошагово, пункт за пунктом, перечисляет всё, что он сделал не так за день. Может, самец богомола и счастливчик в каком-то смысле. У него хотя бы быстро.
– Глеб Андреевич, а зачем она так делает? Ну, ест его? – спросила маленькая Аня со второго ряда, серьёзная, в больших очках.
– Белок. Ей нужен белок для потомства. Она не со зла. Просто другого способа не знает.
Аня кивнула и что-то записала в тетрадку. Глеб заметил, что у неё почерк похож на Валерин: мелкий, ровный, каждая буква на месте.
На перемене в учительскую заглянула Нелли Павловна. Историчка, высокая, с короткой стрижкой и привычкой говорить так, будто каждая фраза заканчивалась восклицательным знаком.
– Слышала, у тебя живой богомол на уроке! Дети в коридоре только об этом!
– Самка. Привёз с дачи, родители поймали.
– И как твоя Валерия отнеслась к такому сожителю?
Глеб промолчал. Нелли понимающе хмыкнула.
– Мой бывший тоже не любил, когда я рабочее домой таскала. Правда, я таскала контурные карты, а не насекомых. Но эффект тот же.
Она плюхнулась на стул рядом и потянулась за чайником. Глеб отпил чай из стакана с надписью «Лучший учитель 2024». Чай успел остыть.
– Нелль, можно вопрос? Тебя Борис раздражал? Ну, до развода. Сильно?
Она подняла брови.
– С чего вдруг?
– Просто. Размышляю.
– Не раздражал. Бесил. Это разные вещи. Раздражает, когда человек чавкает. А бесит, когда он чавкает и одновременно смотрит в телефон, и ты понимаешь, что он тебя не слышит уже лет пять.
Глеб поставил стакан на стол.
– И что ты делала?
– А что женщина делает? Говорила. Много, часто, по нарастающей. Сначала намёки. Потом просьбы. Потом требования. Потом крик. Потом тишина. А потом суд.
Она помолчала, помешивая сахар ложечкой.
– Но знаешь, что самое обидное? Когда я перестала ему говорить, что он делает не так, он решил: о, наладилось. Был прямо счастлив последние полгода. Ходил довольный. А я в это время уже собирала документы.
Глеб почувствовал холодок где-то между лопатками. Не от слов. От узнавания. Потому что ведь и он, честно говоря, в глубине души иногда мечтал: вот бы Валерия замолчала. Вот бы перестала. Вот бы тишина.
А, тишина бывает страшнее.
Вечером всё пошло по сценарию, который мог бы продиктовать за него любой женатый мужчина.
Он вошёл в квартиру. Пахло чесноком и жареным мясом. Сёма валялся на диване в наушниках, уставившись в планшет. Валерия стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде.
– Привет. Ты позвонил сантехнику?
– Привет. Нет, не успел. Шесть уроков, потом педсовет.
– У тебя каждый день шесть уроков и педсовет. А кран каждый день капает.
Он снял куртку. Повесил на крючок. Разулся. Поставил ботинки ровно, носами к стене. Потому что если носами от стены, будет замечание.
– Завтра позвоню, обещаю.
– Ты вчера обещал. И позавчера. Глеб, мне иногда кажется, что я разговариваю со стеной. Нет, стена хотя бы не обещает.
Сёма снял один наушник. Посмотрел на родителей. Надел обратно. Пятнадцать лет: ему хватало полсекунды, чтобы считать обстановку и принять решение не участвовать.
Глеб достал телефон и набрал номер сантехника. Гудки, длинные, безответные. Повернул экран к жене.
– Не берёт.
– А ты СМС напиши. Или в мессенджер. Люди не берут звонки от незнакомых номеров, Глеб.
Написал. Отправил. Показал.
– Вот. Отправил.
– Хорошо. Спасибо. Ужин через десять минут. Руки помой. И Сёме скажи, пусть стол накроет.
Глеб пошёл в ванную, включил воду и стоял, глядя, как она уходит в слив. Кран в ванной работал нормально. Кран на кухне капал. Как и его терпение.
За ужином было тихо. Валерия листала телефон. Сёма смотрел в планшет. Глеб жевал мясо и думал про самку богомола.
Она не виновата. Инстинкт. Белок нужен для потомства. Не со зла.
А Валерия? Тоже не со зла?
– Чего молчишь? – спросила она, не поднимая глаз.
– Думаю.
– О чём?
– О богомолах.
Она подняла взгляд. Карие глаза, уставшие, с мелкими морщинками в уголках, которых ещё три года назад не было.
– Ты странный, Глеб.
И продолжила есть. А Глеб подумал: когда она перестанет говорить мне, что я странный, надо будет начать бояться. Потому что Нелли Павловна тоже когда-то перестала говорить.
На следующий день, в четверг, случилось кое-что неожиданное. Сёма за ужином вдруг снял наушники сам. Оба.
– Пап, можно вопрос?
Глеб и Валерия переглянулись. Сёма редко инициировал разговоры.
– Конечно.
– Вы друг друга вообще любите? Или по привычке живёте?
Валерия положила вилку. Звякнуло о тарелку. На кухне стало так тихо, что было слышно, как холодильник гудит.
– С чего такой вопрос? – спросила она.
– Артёму родители объявили, что разводятся. Он в школе рассказывал. Говорит, они тоже вот так сидели, молчали, каждый в свой телефон. А потом бац.
Глеб посмотрел на сына. Худой, длинный, с его собственным подбородком и Валериными глазами. Когда успел вырасти? Ещё вчера, казалось, собирал конструктор на ковре.
– Мы любим друг друга, – сказал Глеб. И посмотрел на жену.
Валерия молчала секунду. Две.
– Любим. Просто иногда забываем об этом напоминать. Не так, как о кране или кроссовках.
Сёма кивнул, надел наушники и вернулся в свой мир. Как будто получил ответ, который его устроил. Или как будто понял, что лучшего ответа не будет, и надо работать с тем, что есть.
Валерия встала, собрала тарелки. Глеб поймал её за руку, когда она проходила мимо.
– Лер.
– Что?
– Ничего. Просто.
Она посмотрела на него. Чуть дольше обычного. И ушла к раковине. Но руку не выдернула сразу. Задержала на секунду. На полсекунды. На столько, чтобы он почувствовал.
В субботу поехали к его родителям. Два часа по трассе до деревни, откуда и был привезён богомол.
Роман Андреевич встретил на крыльце. Шестьдесят четыре года, прямая спина, руки, привыкшие к земле и инструментам. Бывший военный, потом столяр, теперь пенсионер с огородом и мастерской в сарае.
– О. Племя моё пожаловало. Заходите.
Сёма обнял деда и тут же исчез в сторону сарая. Там стоял старый мотоцикл, который они с дедом восстанавливали очередное лето.
Валерия вошла в дом и сразу:
– Роман Андреич, у вас на крыльце доска шатается. Гвоздь вылез. Кто-нибудь ногу подвернёт.
– Знаю. Третий год шатается.
– Так поправьте.
Отец посмотрел на Глеба. Глеб посмотрел в пол.
– Леруш, пойдём, покажу, что в огороде выросло.
Мать, Зинаида Петровна, появилась из кухни, вытирая руки о фартук с выцветшими ромашками. Увлекла невестку за собой.
Когда женщины вышли, отец сел за стол и налил из чайника две кружки. Кухня пахла свежим хлебом и мятой. Мать всегда сушила мяту и вешала пучки над окном. Глеб помнил эти пучки с детства. Они не менялись никогда, как будто время в этом доме текло по-другому.
– Чего кислый? – спросил отец.
– Я не кислый.
– Кислый. Как крыжовник, из которого мать варенье варила. Давай, рассказывай.
Глеб обхватил кружку ладонями. Горячая. Пальцам стало почти больно, и от этого почему-то полегчало.
– Пап, вы с мамой ссоритесь?
– Сорок один год вместе. Конечно ссоримся.
– А она тебе... ну, указывает? Что делать, как делать, когда?
Роман отхлебнул чай.
– А ты думаешь, мне когда-нибудь никто не указывал? В армии командир указывал. На работе начальник. Дома Зина. Это жизнь. Вопрос не в том, указывают тебе или нет. Вопрос: зачем.
– И зачем?
– Командир, потому что устав. Начальник, потому что план. А Зина... Потому что боится.
Глеб моргнул.
– Боится? Чего?
– А вот это ты не у меня спрашивай. Ты у своей спроси. Чего Валерия боится.
Не успел ответить. Дверь распахнулась, вошли женщины. Мать несла тарелку с огурцами, Валерия следом с помидорами.
– Роман, огурцы горчат. Говорила же, не сажай этот сорт, – мать поставила тарелку на стол.
– Нормальные огурцы.
– Горчат!
– Не горчат.
– Попробуй!
Отец взял огурец, откусил, медленно прожевал.
– Нормальный.
Мать поджала губы. Потом махнула рукой. И поставила рядом вторую тарелку, с другим сортом.
– Вот эти не горчат. Ешь какие хочешь.
Сорок один год. Глеб смотрел на родителей и пытался разобрать: это любовь? Привычка? Война на истощение? Или что-то, для чего слова ещё не придумали?
Воскресенье принесло сюрприз. Тамара, старшая сестра Валерии, приехала без звонка. С пакетом домашних пирожков и красными глазами.
– Паша ушёл.
Валерия застыла в дверях.
– Куда ушёл?
– К маме. Сказал, ему нужно подумать.
Тамара села за кухонный стол и начала есть собственные пирожки, запивая чаем. Пальцы у неё мелко дрожали. Крошки сыпались на скатерть.
Глеб хотел уйти. Валерия посмотрела на него так, что он остался. Сел в углу, взял телефон, делал вид, что читает новости.
– Тамар, что случилось-то? Вы же нормально жили.
– Нормально! Именно что нормально. Я ему говорю: пойдём в кино. Он: пойдём. Я: может, на море летом? Он: давай. Переклеим обои? Как скажешь. Понимаешь?
– Не очень.
– Он со всем соглашался, Лер! Со всем! Десять лет! Ни разу не сказал «нет». Ни разу не сказал «я хочу по-другому». Ни разу не поспорил. Я жила с роботом. С добрым, милым, покладистым роботом, которому было всё равно.
Валерия молчала. Глеб тоже, но по другим причинам.
– И вот вчера я ему говорю: Паша, давай заведём собаку. А он: нет. Прямо вот так. Нет, не хочу. Первый раз за десять лет! Я аж обрадовалась, представляешь? Обрадовалась, что он отказал! Говорю: ты живой! А он помолчал минуту и тихо так: «Знаешь, Тамар, я, может, не только собаку не хочу». И ушёл.
Тамара замолчала. Откусила пирожок. Прожевала.
Валерия протянула руку через стол и накрыла сестрину ладонь.
– Он вернётся.
– Может. Но я не уверена, что хочу обратно того Пашу, который был. Мне нужен живой. А живой, может уйти.
Глеб встал и вышел на балкон. Достал из-за цветочного горшка пачку сигарет, которую держал «на крайний случай» два года после того, как бросил. Закурил. Дым был горьким и каким-то затхлым, как будто сигарета тоже состарилась.
И вот парадокс. Тамара десять лет жила с мужчиной, который не спорил. Не возражал. Не выносил ей мозг. Идеальный, по Валерииным меркам, муж. И что? Он ушёл. Тихо, без крика, без скандала. Как кран, который не капает, а однажды просто перестаёт работать.
А он, Глеб? Он капает. Каждый день выслушивает, кивает, переставляет ботинки, моет посуду под правильным углом. Но пока капает, работает.
Может, Валерия именно это и проверяет? Каждый день, каждой придиркой, каждым «Глеб, ты опять»: ты ещё тут? Ты ещё живой? Ты ещё не ушёл?
Он затушил сигарету о перила и выбросил пачку в мусор. Хватит держать «на крайний случай». Крайний случай либо наступает, либо нет. А сигареты просто портятся.
В понедельник утром всё началось не так, как обычно.
Глеб стоял перед зеркалом, брился. Валерия зашла в ванную и прислонилась к дверному косяку.
– Мне надо поговорить.
– Я бреюсь, Лер.
– Вижу. Но мне надо сейчас. Пока не передумала.
Он выключил бритву. Повернулся. На ней была старая футболка, в которой она спала, и лицо без косметики. Чуть припухшее, с отпечатком подушки на щеке. Красивая. Она всегда была красивая, и особенно вот так, рано утром, когда ещё не успела надеть свою дневную броню.
– Я вчера до трёх ночи не спала. Думала про Тамару, про Пашу. И мне стало страшно.
– Почему?
– Потому что я поняла кое-что. Тамара убила Пашу тишиной. Он рядом был, но его как будто не было. А я тебя убиваю словами. Каждый день. По кусочкам.
Глеб прислонился к раковине. Бритва дожужживала на полке. Тихий механический звук, как далёкое насекомое.
– Лер...
– Подожди. Дай скажу. Мне и так тяжело.
Она села на край ванны. Сложила руки на коленях, переплела пальцы.
– Я знаю, что достаю тебя. Про посуду, про кран, про кроссовки, про ботинки. Я это знаю. Каждый вечер ложусь и думаю: зачем я опять? Зачем? И не могу остановиться. Как будто если замолчу, всё развалится.
– Что развалится?
– Всё! Дом! Семья! Порядок! Если я не скажу, никто не сделает. Если я не прослежу, всё пойдёт наперекосяк. Мне мама так говорила: «Следи за всем сама, а то мужики загубят». И я слежу. Круглые сутки. И от этого слежения я так устала, Глеб. Так устала, что иногда хочу просто лечь и не вставать.
Её голос дрожал на последних словах. Не заплакала, нет. Но подбородок напрягся, и она быстро-быстро моргнула.
Глеб сел рядом. Край ванны был холодным через ткань пижамных штанов. Кафельный пол тоже.
– Почему ты мне раньше этого не говорила?
– А ты спрашивал?
Он открыл рот. Закрыл. Она была права. За четырнадцать лет он ни разу не задал вопрос: «Лер, а почему ты так?» Он уклонялся, кивал, переставлял ботинки. И злился молча. И молча мечтал о тишине, не понимая, что тишина может означать Пашу с чемоданом у двери.
– Я думал, тебе нравится контролировать.
Она засмеялась. Коротко, невесело.
– Нравится? Мне это нравится, как больному нравится расчёсывать болячку. Вроде легче на секунду, а потом хуже. И остановиться не можешь.
Из коридора голос Сёмы:
– Мам, где мои ключи?
– На тумбочке в прихожей!
Автоматически, не задумываясь. Как дыхание.
Она посмотрела на Глеба.
– Видишь? Я даже не думаю. Просто знаю, где всё лежит. Где ключи, где носки, где свидетельство о рождении, где гарантийный талон на холодильник. Потому что я всегда слежу. За всем. За каждым винтиком. И это сжирает меня изнутри, а я не знаю, как по-другому.
Хлопнула входная дверь. Сёма ушёл. В квартире стало тихо. Только кран на кухне. Кап. Кап. Кап.
– Я позвоню сантехнику, – сказал Глеб.
– Да наплевать мне на сантехника.
– Я знаю. Но позвоню. Не потому что ты просила. Потому что кран и меня бесит. Просто я молчал. Потому что если я скажу, что меня бесит кран, ты ответишь, что давно говорила. И будешь права. А мне не хочется, чтобы ты была права. Потому что если ты всегда права, то я всегда виноват. И от этого хочется просто заткнуться и терпеть.
Валерия моргнула. Так же быстро, как на их первом свидании, когда он сказал, что у неё красивые глаза.
– Мы оба молчим, – шептала она. – Я молчу о том, что мне страшно. Ты молчишь о том, что тебе больно. И вместо разговора у нас инструкции и кивки.
Он взял её руку. Пальцы были ледяные. Ногти без лака, коротко подстриженные. Руки женщины, которая всё держит под контролем и задыхается от этого.
– Мне отец вчера сказал одну вещь, – Глеб чуть сжал её пальцы. – Он сказал, что мама указывает ему, что делать, не потому что командир. Потому что боится. И я подумал: может, ты тоже?
Валерия долго смотрела на него. Потом кивнула.
– Боюсь, что если отпущу, всё посыплется. Боюсь, что ты уйдёшь. Боюсь, что Сёма вырастет и уедет, а я останусь одна в квартире с капающим краном. И не к кому будет придираться.
Она улыбнулась. Сквозь эту улыбку можно было увидеть всё: и усталость, и страх, и любовь, которая не умела быть нежной, потому что её не учили.
Вы знаете, что меня больше всего задело в этой истории? Не то, что Валерия призналась. И не то, что Глеб услышал. А то, что им понадобился богомол, чтобы научится разговаривать.
Мне подруга рассказывала похожее. Шестнадцать лет она пилила мужа за всё подряд. За носки на полу, за немытую кружку, за то, что он дышит не в ту сторону. А муж однажды спросил: «Тебе вообще хорошо со мной?» И она разрыдалась прямо в супермаркете, между стеллажами с макаронами и крупами. Потому что ответ был такой: ей не было хорошо. Не из-за него. Из-за себя. Из-за вечного страха, что если отпустить контроль, мир рухнет.
Мир не рухнул. Носки остались на полу. Кружка осталась немытой. И ничего не случилось. Вообще ничего.
Но вернёмся к нашим героям.
После того разговора в ванной чуда не произошло. Валерия не перестала замечать неправильно поставленные ботинки. Глеб не начал мыть посуду под идеальным углом.
Но кое-что сдвинулось. Как тот гвоздь на крыльце у отца, который торчал три года, а потом его забили.
Вечером того же дня Глеб встал к плите. Впервые за год, наверное. Готовил он так себе: пережарил котлеты, недосолил салат, макароны слиплись в один большой ком.
Валерия села за стол. Посмотрела на тарелку. Глеб ждал. Плечи сами собой поднялись к ушам.
– Котлеты горелые, – сказала она.
Пауза. Он перестал дышать.
– Но пахнут вкусно.
И взяла вилку.
Это было так мало. И так невозможно много. Одна фраза, которая означала: я вижу, что ты стараешься, и я тоже стараюсь.
Сёма сел за стол, скинул наушники на шею.
– Пап, это ты готовил?
– Я.
– Круто.
– Котлеты горелые.
– Ну и что. Зато ты.
И они ели горелые котлеты и слипшиеся макароны. Валерия рассказывала, как начальница на работе устроила разнос из-за ошибки в отчёте. Сёма рассказывал про урок биологии (ирония: он вдруг заинтересовался папиным предметом). А кран на кухне не капал, потому что его не починили, а просто замотали изолентой. Временно. Но работало.
После ужина Глеб зашёл в кабинет. Богомол сидела на веточке. Неподвижная, спокойная. Он постучал по банке ногтем.
– Знаешь, – сказал тихо. – Может, ты и не такая жестокая. Может, просто голодная. И других способов не знаешь.
Из кухни голос Валерии:
– Глеб, ты с кем разговариваешь?
– С богомолом.
Тишина. Потом:
– Передай ей привет от меня.
Он улыбнулся. Первый раз за долгое время улыбка была настоящей. Не вежливой, не вымученной, не кривой. Настоящей. От неё даже защипало уголки глаз.
Через неделю позвонила Тамара. Паша вернулся. Не потому что соскучился по дому. Потому что у мамы не было нормального интернета, и он осознал, что без вайфая жить тяжелее, чем с женой, которая хочет собаку.
– Он пришёл и говорит: ладно, давай заведём. Только не собаку. Кота. Потому что кот, цитирую, «не требует прогулок в шесть утра».
Валерия хохотала в трубку. Глеб слышал из кабинета её смех и понял, что давно такого не слышал. Именно смех. Не голос с инструкцией, не раздражённое «Глеб, ну сколько можно», а нормальный, грудной, заразительный смех.
– Тамар, но вы поговорили? По-настоящему?
– Поговорили. Я сказала: Паша, мне не нужен человек, который со всем согласен. Мне нужен человек, который рядом. А он сказал: я рядом. Просто я думал, что «рядом» можно «молча». А оказывается, «рядом» можно «вместе».
Валерия помолчала.
– Вот именно, – сказала она тихо.
В пятницу Глеб отнёс богомола обратно в школу. Поставил банку на полку кабинета биологии, между пластиковым скелетом и глобусом. Самка сидела на веточке и смотрела своими треугольными глазами.
На уроке Лиза Коренева подняла руку.
– Глеб Андреевич, а можно вопрос?
– Давай.
– Если самка богомола ест голову самца она его не любит?
Класс притих. Глеб подумал секунду.
– Нет, Лиз. У неё нет другого способа. Она не умеет иначе. У неё нет слов, нет языка, нет возможности сказать: «Мне нужен белок для потомства, давай обсудим варианты».
Дети засмеялись.
– А люди умеют? По-другому?
– Люди могут. Не всегда умеют, но могут научиться. В этом и разница между нами и богомолами.
Лиза записала что-то в тетрадку. Глеб не стал спрашивать что. У хороших учеников свои выводы, и лучше им не мешать.
В субботу снова поехали к родителям. Валерия сама предложила.
Роман Андреевич встретил на крыльце. Доска по-прежнему шаталась.
– Пап, дай молоток.
Отец поднял брови.
– Ты ж не умеешь забивать гвозди. Помнишь, как полку вешал в коридоре?
– Помню. Она до сих пор криво висит. Но я попробую.
Валерия стояла рядом. Глеб ждал: «Осторожно», или «Не так», или «Лучше позови мастера». Она молчала. Прикусила губу, но молчала.
Он забил гвоздь. С третьего удара. По пальцу попал только один раз. Доска перестала качаться.
– Кривовато, – оценил отец.
– Но держит.
Роман кивнул. И этот кивок, короткий, одобрительный, весил больше, чем все слова, которые Глеб слышал за последний месяц.
За обедом мать подала огурцы.
– Зин, это опять те, которые горчат? – отец покосился на тарелку.
– Попробуй сначала.
Откусил. Прожевал.
– Не горчат.
– А вот и не горчат. Другой сорт посадила. Как ты и просил.
Отец посмотрел на мать. Мать посмотрела на отца. Между ними пробежало что-то невидимое, тёплое, как сквозняк от нагретой печки.
Валерия наклонилась к Глебу и шепнула:
– Видишь? Можно просто посадить другой сорт. Не надо три года спорить, горчат или нет.
Мать услышала. Хмыкнула. Но глаза у неё блеснули.
В конце четверти Глеб забрал самку богомола из школы. Отвёз на дачу к родителям. Вышел в сад, где шиповник уже начал цвести, и открыл банку.
Богомол посидела на краю. Повернула треугольную голову, посмотрела на него. И медленно переползла на ветку, а оттуда в листья. Через пять секунд её уже не было видно. Только куст чуть покачивался.
Свободная. Без банки. Без стеклянных стенок.
Вечером он позвонил Валерии.
– Я выпустил богомола.
– Ту самку?
– Да.
– И как она?
– Уползла. По-моему, была довольна. Насколько богомол может быть довольным.
Валерия помолчала. Потом сказала:
– Я тут подумала кое-что. Может, мне тоже пора кое-кого выпустить из банки.
– Кого?
– Тебя.
Глеб засмеялся. И она засмеялась тоже. Тихий, тёплый смех в телефонной трубке. В этом смехе было больше нежности, чем во всех их «я тебя люблю» за четырнадцать лет.
Я не скажу, что у них всё стало идеально. Не стало. Валерия по-прежнему видит криво повешенную полку и ботинки не в ту сторону. Глеб по-прежнему забывает записать Сёму к стоматологу.
Но теперь он иногда говорит:
– Лер, ты сейчас контролируешь или тебе правда важно?
И она останавливается. Не всегда. Но через раз. А иногда отвечает:
– Мне правда важно, Глеб. Помоги.
И он помогает. Не потому что она заставила. Потому что попросила.
Между «сделай» и «помоги» целая пропасть. Это приказ. Это протянутая рука.
Знаете, самка богомола ест голову самцу не от злости. У неё нет другого способа получить то, что нужно. Нет слов. Нет языка. Нет возможности остановиться и сказать: мне страшно, мне одиноко, помоги.
А у нас есть. Слова есть. Язык есть. Мы можем остановиться и сказать правду вместо того, чтобы выносить мозг.
Этим стоит пользоваться.
Кстати, кран на кухне больше не капает. Глеб починил сам. С третьей попытки. Кривовато. Но держит.
Рекомендуем почитать