Вероника опоздала на пять минут. Не специально — лифт застрял между вторым и третьим этажом, и она стояла там с курьером, пахнущим суши и мокрой курткой. Когда двери разъехались, она вышла на свой этаж и сразу увидела Артёма у кофемашины.
– Опять ты, – сказала она.
– Опять я, – согласился он и нажал кнопку эспрессо дважды. – Тебе не сладкий?
– Ты запомнил.
– Я много чего запомнил.
Она засмеялась и отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё щёки стали цвета корпоративного логотипа. Розовые. Глупо розовые.
Всё началось в сентябре. Вероника пришла в компанию «Альтерра» маркетологом, ей было двадцать девять, и она впервые за два года снова надела белую блузку вместо толстовки. Прежняя работа выжала её до дна, и на новом месте она пообещала себе: никаких романов, никаких корпоративов до утра, никаких сложных историй. Просто работа. Просто зарплата. Просто квартира, которую она снимала с подругой на Сиреневом бульваре.
Артём работал руководителем отдела продаж. Тридцать четыре года, высокий, с чуть сутулой спиной, как у людей, которые много времени проводят за ноутбуком. На безымянном пальце — обручальное кольцо. Вероника заметила его в первый же день.
– А ты давно здесь? – спросила она тогда, на вводном совещании.
– Четыре года.
– И не надоело?
– Надоело. Но платят.
Он улыбнулся так, что она запомнила эту улыбку на весь вечер.
Они начали разговаривать в курилке, хотя Вероника не курила. Она выходила с ним, потому что было интересно. Потому что он смешно рассказывал про клиентов. Потому что однажды он сказал:
– У тебя глаза как у моей собаки. Карие с золотом.
– Это комплимент?
– Это самый честный комплимент, который я говорил за последние десять лет.
Она спросила про жену через месяц. Мимоходом, без нажима.
– Как её зовут?
– Лилия.
– Красивое имя.
– Красивое, – согласился он. – И всё.
Больше он ничего не сказал, и Вероника решила, что дальше копать не нужно. Ей не нужно было копать. Ей не нужно было ничего. Она просто пила кофе с коллегой, который интересно рассказывал про клиентов.
Так она себе повторяла.
На корпоративное мероприятие в честь пятилетия компании собрали весь офис, сняли ресторан на крыше торгового центра, заказали диджея и три вида суши. Вероника надела зелёное платье, которое лежало в шкафу два года и ни разу не выходило в свет. Подруга, увидев её, присвистнула:
– Ты же на работу собираешься, а не замуж.
– Это корпоративное мероприятие.
– Это платье, в котором выходят замуж.
Вероника закатила глаза и поехала на такси, потому что на каблуках в метро она бы не выжила.
Артём увидел её у входа, замер на секунду и потом сказал:
– Я тебе вызову такси обратно. Сам. В конце вечера.
– С чего бы?
– С того.
Они танцевали один раз. Потом ещё один. Потом ещё. Вероника выпила два бокала просекко и один коктейль с мятой, и ей казалось, что крыша торгового центра — это самое правильное место в городе. Около полуночи Артём действительно вызвал такси. Они сели вдвоём, хотя жили в разных концах.Она, на Сиреневом, он, на Юго-Западной. Но сначала такси поехало в её сторону.
Они молчали минут десять. Потом он взял её за руку. Просто положил свою ладонь поверх её, на сиденье, и она не убрала.
– Артём.
– Что?
– У тебя жена.
– Я знаю.
– И?
– И ничего. Я просто держу тебя за руку.
Когда машина подъехала к её подъезду, он наклонился и поцеловал её. Коротко, без языка, в уголок рта, как будто извинялся заранее. Вероника вышла, хлопнула дверью такси сильнее, чем хотела, и поднялась на свой четвёртый этаж пешком, хотя в доме работал лифт.
Всю ночь она не спала. Утром пришло сообщение: «Прости. Я не должен был. Но я не жалею».
Она удалила его через две секунды. А потом восстановила. А потом удалила снова.
В понедельник они встретились у кофемашины, как ни в чём не бывало.
– Доброе утро.
– Доброе.
– Не сладкий?
– Не сладкий.
Вероника пообещала себе, что сделает вид, будто ничего не было. И Артём, кажется, пообещал себе то же самое. Они продержались ровно четыре дня.
В пятницу он написал в рабочем чате: «Зайди ко мне, надо обсудить лендинг».
Когда она пришла, он закрыл дверь кабинета, повернул ключ и сказал:
– Я не могу больше делать вид.
– Какой вид?
– Что мне всё равно.
Она стояла у двери и смотрела на его руки. На то самое кольцо. Тонкое, матовое, уже слегка поцарапанное.
– Ты женат.
– Я знаю.
– Ты уже говорил это в такси.
– И снова скажу.
– Зачем?
Он подошёл ближе, но не обнял. Просто стоял в полушаге.
– Я не знаю, Вероника. Честно, не знаю. Я прихожу домой и думаю о тебе. Я еду на работу и думаю о тебе. Я разговариваю с Лилией и думаю о тебе. Это ненормально. Я понимаю. Но оно есть.
– И что ты хочешь от меня?
– Ничего. Чтобы ты знала.
Она вышла, не ответив. В коридоре столкнулась с Настей из эйчара, и та посмотрела на её лицо долгим изучающим взглядом.
– Ты в порядке?
– В полном.
– Точно?
– Настя, отстань.
Дальше всё покатилось быстрее, чем она думала. Обеды вдвоём в кафе через дорогу. Долгие переписки после одиннадцати вечера. «Ты спишь?» — «Нет». — «Я тоже». Встречи в парке по субботам, когда он говорил жене, что поехал в спортзал. Один раз — квартира его друга, пустая, с холодильником, в котором лежали только две бутылки пива и засохший лимон.
Вероника помнит этот лимон до сих пор. Не кровать, не свет, не утро. Именно лимон.
– Я уйду от неё, – сказал Артём в декабре, когда они сидели на той самой чужой кухне. – Просто дай мне время.
– Сколько?
– До Нового года.
Она кивнула. Она верила. Она не хотела верить, но верила, потому что по-другому было невозможно жить.
Новый год прошёл. Артём не ушёл.
– Её мама в больнице. Я не могу сейчас. Это будет подло.
– А со мной не подло?
– Это другое.
– Чем?
– Вероника, пожалуйста.
Она замолчала. Она молчала часто в тот период. Молчала, когда хотела кричать. Улыбалась, когда хотела плакать. Приходила на работу накрашенная, с ровной чёлкой, в свежей блузке, и весь отдел думал, что у неё всё хорошо.
Настя из эйчара однажды подошла к ней в туалете, когда Вероника мыла руки.
– Слушай, я не лезу. Но если что, ты можешь со мной поговорить.
– О чём?
– О том, что у вас с Артёмом.
Вероника замерла. Вода лилась. Настя смотрела в зеркало.
– Об этом знают?
– Об этом знают все, кроме Бориса Игоревича. И то я не уверена.
– Настя.
– Что?
– Я не знаю, что делать.
– А ты хочешь знать?
– Да.
– Уходи. Из отдела, из романа, откуда угодно. Он не уйдёт от жены. Они никогда не уходят.
– Ты уверена?
Настя пожала плечами, вытерла руки бумажным полотенцем и бросила его в корзину.
– Я уверена в одном. Когда это закончится, увольняться будешь ты, а не он.
В феврале Артём снова пообещал. В марте — снова. В апреле он сказал, что Лилия беременна.
– Что?
– Я не знал. Честно. Это произошло ещё до того, как у нас с тобой…
– Артём.
– Это случайно получилось.
Вероника смотрела на него и не понимала, как можно быть такой дурой. Семь месяцев. Семь месяцев она верила каждому слову. Семь месяцев она строила в голове квартиру, в которой они будут жить вдвоём, и даже выбрала цвет штор.
Серый. Она выбрала серый.
– Уходи, – сказала она.
– Вероника, пожалуйста.
– Уходи. Из кафе. Из моей жизни. Отовсюду.
Он ушёл. Из кафе. На следующий день на работе они столкнулись у той же кофемашины, и он сказал:
– Не сладкий?
– Отойди от меня.
– Вероника.
– Я сказала, отойди.
Он отошёл. Но через час написал: «Я не могу так. Давай поговорим». А через два часа: «Я люблю тебя». А к вечеру: «Я всё-таки уйду. Честно».
Она не ответила. А потом ответила. А потом снова поверила. Потому что человек, который семь месяцев живёт на обещаниях, разучивается жить без них.
Среда, середина мая. Десять часов утра. Вероника сидит в опенспейсе и готовит презентацию для клиента. Артём у себя в кабинете с приоткрытой дверью. Борис Игоревич, директор, проводит собрание в переговорке. Обычное рабочее утро. Кто-то смеётся. Кто-то ругается с техподдержкой. Пахнет кофе и принтерной бумагой.
И тут открывается входная дверь.
Вероника подняла глаза потому, что ресепшионистка Кира вдруг замолчала на полуслове. А Кира не замолкала никогда.
В офис вошла женщина. Высокая, в бежевом плаще, с короткой стрижкой, с очень прямой спиной. Живот был заметен, но не сильно — месяцев пять, может, шесть. Она прошла мимо ресепшена, не здороваясь, и направилась прямо к кабинету Артёма.
Вероника поняла за секунду до того, как это произошло. Встала. Хотела сказать что-то Кире. Не успела.
– Артём Сергеевич, – сказала женщина громко, так что слышно было на весь этаж. – Можно тебя?
Голос был спокойный. Ровный. Такой, каким диспетчер объявляет поезда.
Артём вышел из кабинета. Увидел её. Побледнел так, что Вероника впервые поняла, что это не фигура речи. Человек действительно может побледнеть за полсекунды.
– Лиля. Что ты здесь делаешь?
– Я пришла познакомиться.
– С кем?
– С ней. С той, которой ты пишешь каждый день в час ночи. С той, с которой ты был в субботу, когда сказал мне, что едешь к брату. С той, чьё имя — Вероника.
Опенспейс замер. Тридцать человек. Все делали вид, что смотрят в мониторы. Никто не смотрел в монитор.
Артём открыл рот и не смог ничего сказать.
Лилия обвела глазами комнату. Она искала. Спокойно, как ищут ключи в сумке.
– Где она?
– Лиля, пойдём отсюда.
– Где она, Артём?
Вероника встала. Не потому, что хотела. Потому что сидеть дальше было невозможно. Ноги сами подняли её, и она вышла из-за своего стола, и все тридцать человек повернули головы.
– Это я.
Лилия посмотрела на неё. Долго. Секунд десять. Вероника насчитала десять, потому что в этот момент считать было проще, чем думать.
– Вы красивая, – сказала Лилия. – Я думала, будете страшнее.
– Лиля, – сказал Артём.
– Помолчи.
И он помолчал.
– Вероника, правильно?
– Да.
– Вероника, мне двадцать два недели. Это наш первый ребёнок. Мы с Артёмом вместе одиннадцать лет. Женаты шесть. Квартиру в ипотеку взяли три года назад. Я сейчас в декрете. У меня на руках его мама, которая лежит после операции. У меня на руках его сестра, которой двадцать четыре, и она не может найти работу. У меня на руках всё. Вы это знали?
Вероника молчала.
– Я спрашиваю. Знали?
– Я знала про маму. Не знала про ребёнка.
– Не знали про ребёнка?
– Он сказал мне месяц назад.
Лилия засмеялась. Коротко, без веселья.
– Месяц назад. Понятно.
В этот момент открылась дверь переговорки. Вышел Борис Игоревич. Шестьдесят два года, борода, серый пиджак, на шее — очки на цепочке, потому что он их всё время терял. Он остановился посреди опенспейса и посмотрел на сцену.
– Что здесь происходит?
– Борис Игоревич, – начал Артём. – Это недоразумение.
– Это не недоразумение, – сказала Лилия и повернулась к начальнику. – Здравствуйте. Меня зовут Лилия. Я жена Артёма Сергеевича. Я пришла сообщить вам и всем присутствующим, что мой муж в течение восьми месяцев имеет роман со своей подчинённой.
– Она не моя подчинённая, – быстро сказал Артём. – Вероника из другого отдела.
– О, – сказала Лилия. – Это, конечно, всё меняет.
Борис Игоревич снял очки. Надел. Снова снял.
– Артём Сергеевич, в мой кабинет. Немедленно.
– Борис Игоревич, я…
– В кабинет.
Артём пошёл. Прошёл мимо Вероники, не взглянув. Прошёл мимо Лилии, не сказав ей ни слова. Дверь кабинета директора закрылась с тихим щелчком, и этот щелчок Вероника тоже запомнила.
Лилия осталась стоять посреди опенспейса. Она не плакала. Не кричала. Она просто стояла, держась рукой за спинку ближайшего стула, и её живот был виден через расстёгнутый плащ.
– Вам, наверное, плохо, – сказала Вероника тихо. – Вам, наверное, надо сесть.
– Мне не надо от вас ничего.
– Я не предлагаю ничего. Я предлагаю стул.
Лилия посмотрела на неё странным взглядом. Не злым. Усталым.
– Знаете, что самое смешное?
– Что?
– Я надеялась, что вы окажетесь ужасной. Крашеной блондинкой в мини-юбке. Дурой с накачанными губами. А вы нормальная. С вами, наверное, даже интересно разговаривать. Это хуже всего.
– Мне очень жаль.
– Вам жаль?
– Да.
– А мне нет. Мне просто стыдно. За него, за себя, за то, что я одиннадцать лет жила рядом с этим человеком и не видела. Вот это стыдно.
Она повернулась и пошла к выходу. У двери остановилась. Обернулась.
– Он вам, наверное, обещал уйти?
– Да.
– К какой дате?
– К Новому году. Потом к Восьмому марта. Потом после майских.
Лилия кивнула, как будто получила подтверждение гипотезы.
– Мне он тоже много чего обещал. С ним это легко. Он красиво обещает.
И вышла.
В опенспейсе ещё долго было очень тихо. Потом кто-то осторожно кашлянул. Потом Настя из эйчара встала со своего места, прошла через весь этаж к столу Вероники и положила ей руку на плечо.
– Пойдём.
– Куда?
– Куда угодно. Хоть в туалет. Хоть на улицу. Пойдём.
Они вышли на лестницу. Вероника села на ступеньку. Настя села рядом. Минут пять они молчали.
– Я увольняюсь, – сказала Вероника.
– Я знаю.
– Прямо сегодня.
– Я помогу тебе оформить.
– Спасибо.
– Ты в порядке?
– Нет.
– Ну и правильно, что нет.
Вероника закрыла лицо руками. Она не плакала. Просто сидела так, с закрытым лицом, и слушала, как где-то этажом выше хлопнула дверь и кто-то засмеялся.
– Настя.
– Что?
– Я же всё знала. Я знала, что так будет.
– Все знают. Это не мешает.
– Почему?
– Потому что человек думает: со мной будет иначе. Со мной он всё-таки уйдёт. Меня он всё-таки выберет. А он не уходит и не выбирает. Никогда.
– Она такая… достойная.
– Это не важно, достойная или нет. Важно, что он врал и ей, и тебе.
Вероника подняла голову.
– Мне кажется, ей он врал меньше.
– Может быть. Но это не твоё утешение.
Артём вышел из кабинета директора через сорок минут. Вероника уже вернулась на рабочее место — Настя принесла ей воды и сказала, что заявление можно написать к концу дня. Он прошёл через опенспейс, глядя в пол, и остановился около её стола.
– Вероника.
Она не подняла головы.
– Вероника, пожалуйста.
– Иди.
– Я всё объясню.
– Мне не надо объяснений.
– Борис меня уволил.
Она подняла голову. Посмотрела на него. Впервые за восемь месяцев посмотрела внимательно, как будто впервые увидела. Тридцать четыре года. Уставшие глаза. Щетина трёхдневная. Рубашка не глажена. Плечи опущены. Ничего особенного. Обычный уставший мужчина, который запутался в своей жизни и запутал в ней ещё двух женщин.
– Мне тоже, – сказала она. – Я сама увольняюсь.
– Вероника, это же ненормально. Мы оба из-за этого остаёмся без работы.
– Мы оба сами это устроили.
– Я хочу всё исправить.
– Что?
– Я уйду от неё. По-настоящему. Сейчас. Сегодня. Я приду домой, соберу вещи и уйду.
Вероника смотрела на него и пыталась понять, в какой момент она разлюбила. В момент, когда Лилия вошла в дверь? В момент, когда сказала про двадцать две недели? В момент, когда Артём прошёл мимо в кабинет директора, не взглянув? Где-то там это произошло, и теперь обратного пути не было.
– Артём.
– Что?
– У тебя скоро родится ребёнок.
– Я буду помогать финансово.
– Ты иди домой. К жене. И попробуй вымолить у неё прощение. Получится — хорошо. Не получится — это твоя жизнь.
– А ты?
– А меня нет в этой истории. С сегодняшнего дня меня здесь нет.
Он постоял ещё секунд десять. Хотел что-то сказать. Не сказал. Развернулся и пошёл к своему кабинету собирать коробку с вещами.
Вероника написала заявление к пяти вечера. Борис Игоревич подписал без разговоров. Только в конце, когда она уже собиралась выйти, сказал:
– Вероника.
– Да?
– Я стар. Я много всякого видел. Не вини себя больше, чем надо. Но и меньше — тоже.
– Я понимаю.
– И вот что. Через месяц позвони мне. Я знаю человека в хорошем агентстве. Специалист вашего уровня там нужен.
Она посмотрела на него удивлённо.
– Вы серьёзно?
– На 100%. К работе у меня к вам претензий нет. К личной жизни — это ваша территория. Идите.
Она вышла из его кабинета и впервые за день почувствовала, что может дышать.
Вечером, дома, подруга открыла дверь, посмотрела на её лицо и молча пошла ставить чайник. Вероника села на кухне, в той самой кухне с прошлогодним календарём на холодильнике, и подруга налила ей чай и поставила перед ней тарелку с печеньем.
– Рассказывать будешь?
– Буду.
– Сразу или потом?
– Потом.
– Хорошо.
Они сидели молча. За окном кто-то выгуливал собаку. Собака лаяла, как будто нашла что-то очень важное в кустах. Вероника откусила печенье, и ей вдруг показалось, что она не ела целый день. Потому что действительно не ела.
– Знаешь, что я поняла? – сказала она через полчаса.
– Что?
– Я всё это время думала, что проблема в том, что он женат. Что если бы не жена, всё было бы хорошо.
– И?
– А проблема не в жене. Проблема в том, что он врёт. Он врёт всем. Ей врал про меня, мне врал про неё. Мне — про то, что он уйдёт. Ей — про то, что он не уходит никуда. Он просто врёт, потому что так удобнее.
– И?
– И если бы я стала его женой, он бы врал мне про кого-то следующего.
– Долго же ты это поняла.
– Долго. Восемь месяцев.
– Ну, некоторые понимают за двадцать лет. Ты молодец.
Вероника засмеялась первый раз за день. Смех вышел хриплый, не очень весёлый, но всё-таки смех.
Через неделю она получила сообщение от Насти: «Артём вернулся к жене. Она его приняла. Пока. В отделе говорят, что на испытательном сроке. Ребёнок родится в сентябре».
Вероника прочитала и ничего не почувствовала. Ни радости, ни ревности, ни грусти. Просто информация. Как прогноз погоды в другом городе.
Ещё через две недели Борис Игоревич действительно позвонил и прислал контакт агентства. Интервью она прошла с первой попытки. Зарплата оказалась на пятнадцать процентов выше.
В новом офисе за соседним столом сидел мужчина её возраста. На безымянном пальце — ничего.
– Ты кофе будешь? – спросил он в первый же день.
– Буду.
– Тебе сахар добавить?
Вероника посмотрела на него и сказала:
– С сахаром. Две ложки.
Он удивился, но ничего не сказал. Принёс кофе с сахаром. Две ложки, как она просила.
Она сделала глоток и впервые за долгое время поняла, что никому ничего не должна доказывать. Ни ему. Ни себе. Ни той женщине в бежевом плаще, которая когда-то вошла в чужой офис и спокойным голосом диспетчера объявила всему этажу правду.
Кофе был сладкий. Вероника пила его медленно.
Рекомендуем почитать