Воздух в доме изменился за секунду до того, как Тамара услышала голос.
Она лежала на боку, поджав колени к животу, и смотрела на полоску лунного света, которая пробивалась сквозь неплотно задернутую штору. Павлуша спал рядом — в своей кроватке, отгороженный от мира деревянными рейками, сжимая в кулачке ухо плюшевого зайца. Дышали они в унисон: сын — ровно и глубоко, мать — поверхностно, настороженно, как зверек, который заслышал шаги охотника.
А потом со стороны прихожей донеслось то, отчего Тамара внутренне вся сжалась в тугой, болезненный комок.
Сначала глухой удар — это сапог ударился о косяк. Потом протяжная, вязкая ругань. Федор ругался не громко, нет, — он цедил слова сквозь зубы, с каким-то мстительным наслаждением, и каждое слово было липким, как смола. Мат перетекал из одного в другой, обволакивал темноту, просачивался в щели между половицами.
«Снова пьян, — подумала Тамара, и где-то под ребрами заныла холодная, знакомая боль. — О господи, снова».
Она приподнялась на локте, вглядываясь в темноту детской. Павлуша пошевелился, сморщил нос во сне, но не проснулся. Тамара замерла, считая его вдохи. Раз, два, три. Спит.
— Томка! — Голос Федора взорвал тишину, и она вздрогнула всем телом. — Томка, где ты, жена?!
Он орал с порога, срывая с ног сапоги — Тамара слышала, как они глухо шлепаются на пол, один, потом второй, как мокрый снег с налипшей грязью отлетает кусками на половик.
— Муж пришёл! — продолжал он, уже тише, но от этого не легче. В его голосе появилась та особенная, пьяная интонация — когда человек уже не контролирует ни громкость, ни смысл, а говорит ради самого звука.
Тамара медленно, очень медленно села на кровати. Каждое движение давалось ей так, будто она выныривает из густой, холодной воды. Ноги коснулись пола — половицы были ледяными, даже через тонкую ткань ночной рубахи. Она нашарила на спинке стула халат. Старый. Ситцевый, в мелкий выцветший горошек, который она купила еще до свадьбы, семь лет назад. Тогда этот халат казался ей веселым, почти нарядным. Теперь он висел на плечах как траурное знамя.
Она накинула его поверх длинной ночной рубахи — той самой, что сшила ей мама перед отъездом, — и встала. Спина затекла, в висках стучало. Тамара посмотрела на Павлушу, подоткнула сползшее одеяло, погладила по голове. Волосы у сына были редкие, мягкие, пахли молоком и детским шампунем с ромашкой.
— Спи, маленький, — прошептала она одними губами. — Мама сейчас.
Она вышла в коридор. Федор стоял посреди прихожей, расставив ноги для устойчивости, и смотрел на неё тяжелым, невидящим взглядом. Он был в своей рабочей телогрейке — ватной, в черных от мазута штанах. Глаза — маслянистые, злые и в то же время совершенно пустые, как у рыбы на прилавке.
— Ты чего, Федя, кричишь? — сказала Тамара тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я слышу. Сыночка разбудишь, ночь ведь уже.
Она сказала это спокойно, даже как-то буднично. Но внутри у неё всё оборвалось. Она знала эту его позу — ноги на ширине плеч, корпус чуть подан вперед, руки сжаты в кулаки. Знала, что сейчас будет.
— Ты мне ещё поговори! — рявкнул Федор и шагнул к ней.
Он шагнул неуклюже, спотыкаясь о собственные ноги, и Тамара увидела, как его правая рука взметнулась вверх — размахнулся для удара. Она отпрянула резко, сильно, не рассчитав силы. Спиной вжалась в стену, затылком стукнулась о деревянный косяк. Перед глазами поплыли оранжевые круги.
Но удара не последовало. Федор потерял равновесие, качнулся вперед, качнулся назад, зацепился плечом за вешалку и едва не рухнул. Удержался. Выпрямился. Посмотрел на свою поднятую руку так, будто видел её впервые.
— Жрать давай, — сказал он уже другим голосом. Усталым, капризным, как у большого ребенка. — И побыстрее. Поняла?
Тамара кивнула, хотя он вряд ли видел её кивок в темноте. Она скользнула мимо него, обходя по широкой дуге, и вошла в кухню.
Кухня была маленькая, тесная, заставленная по стенам шкафами, которые мастерил еще ее отец. Пахло здесь мятой — Павлуша любил, чтобы мама вешала над его кроваткой пучок сухой травы «для снов хороших». Тамара зажгла настольную лампу под зеленым абажуром — она давала ровно столько света, чтобы не споткнуться, но не разбудить сына.
Она засуетилась. Руки двигались сами собой — натренированные, привыкшие к этой ночной суете. Достала из холодильника кастрюлю с борщом. Поставила на плиту греть..
Она поставила кастрюлю на стол, сняла крышку. Пар клубами поднялся к потолку, и кухня наполнилась запахом свеклы, укропа и чеснока. Тамара нарезала сало — тонкими, почти прозрачными ломтями, — достала из хлебницы кусок черного хлеба, положила на тарелку соленые огурцы. Всё, как он любит.
Федор вошел на кухню, тяжело опираясь рукой о косяк. Сел на табурет — тот жалобно скрипнул под его весом. Он был крупным мужчиной, кряжистым, с широкими плечами, но сейчас всё его тело казалось каким-то обмякшим, раздавленным. Он взял ложку, сунул её в борщ, зачерпнул полную, отправил в рот, не дуя. Захлебнулся горячим, закашлялся, выматерился сквозь кашель и снова принялся есть.
Он ел шумно, хлюпал, чавкал, облизывал ложку. Сало хрустело на зубах, огурцы он брал пальцами, прямо из тарелки, и сок стекал по его подбородку на телогрейку.
Тамара стояла у плиты, скрестив руки на груди, и смотрела на него. Она видела каждую морщину на его лице, каждый седой волосок в его рыжеватых усах, каждую красную прожилку в глазах. Он казался ей чужим. Совсем чужим — хотя они делили одну постель, одного ребенка, одну тоску на двоих.
— Что снова не нравится? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки. Голос был приглушенный, будто он говорил с набитым ртом. — Что я пьяный?
— Я ничего не говорила, — тихо ответила Тамара.
— По твоей роже вижу. — Он поднял голову, и его взгляд — липкий, масляный — уперся в неё. — Вся скривилась, как от радикулита. Чнм ты недовольна?
— Я такое не говорила, — повторила она, и в голосе её прозвучала отчаянная, уже избитая мольба. — Федя, пожалуйста, давай просто ляжем спать. Утром поговорим.
— А мне и говорить не надо! — Он вдруг ударил ложкой по столу. Ложка звякнула, подскочила, упала на пол, и борщовая лужица растеклась по клеенке в желто-красную, похожую на кровь, кляксу. — У всех бабы как бабы! Стирают, варят, рта не раскрывают. А ты у меня — королевишна недотрожная! Всё тебе не так, всё не эдак!
Федор встал. Табурет опрокинулся с глухим стуком. Он постоял секунду, качаясь, схватился за край стола, выдохнул тяжело, с присвистом. В глазах его что-то мелькнуло — то ли злоба, то ли обида, то ли что-то третье, совсем темное.
— Правильно мужики говорят, — проговорил он вкрадчиво, почти ласково. И от этой ласковости у Тамары волосы зашевелились на затылке. — Надо тебя на место поставить. Чтобы не перечила. Чтобы знала, кто в доме хозяин.
— Федя, не надо, — прошептала она, делая шаг назад.
Он шагнул к ней. Быстро, несмотря на пьяную неуклюжесть, — рывком, как пружина разжалась. Схватил за запястье — пальцы его, жесткие, мозолистые, сомкнулись вокруг её тонкой кости, как стальные тиски. Дернул к себе. Тамара ударилась животом об угол стола — острая боль пронзила её...
— Мне больно, Федя! — выдохнула она, пытаясь высвободить руку. — Отпусти! Прошу тебя! Пожалуйста!
Но он только сильнее сжал пальцы. А потом другой рукой вцепился ей в волосы. Пальцы запутались в жидких, еще влажных после вечернего душа волосах, намотали на кулак прядь . И потянул. Он поволок её в спальню — за волосы.
— Федя! — закричала Тамара. — Федя, пусти!
Она упиралась ногами, скользила подошвами по линолеуму, цеплялась за косяки. Нашарила свободной рукой дверной проем, вцепилась ногтями в дерево — ногти сломались, один отлетел совсем, стало больн, но она держалась.
— Павлуша услышит! — прохрипела она. — Ребенка разбудишь!
Эти слова подействовали не так, как она надеялась. Федор на секунду замер, потом выругался — такой грязной, длинной матерной тирадой, что Тамара вжала голову в плечи, будто от пощечины. А потом он дернул её за волосы с такой силой, что у неё из глаз посыпались искры, и она выпустила дверь.
Он втащил её в спальню, швырнул на кровать. Она упала лицом вниз, ударилась подбородком, прикусила язык. Кровь — соленая, горячая — растеклась по рту. Она перевернулась на спину, попыталась отползти, но он навис над ней — огромный, тяжелый, дышащий перегаром и злобой.
— Федя... — прошептала она. — Пожалуйста...
Она не знала, о чем просит. Чтобы отпустил? Чтобы не бил? Чтобы просто ушел, уснул, исчез? Всего сразу.
Она попыталась вырваться, дернулась всем телом, ударила его ногой — куда-то в бедро. И этим лишь разозлила его окончательно.
Удар пришелся в левую скулу, сбоку, по касательной. Тамара даже не поняла сначала, что произошло — просто голова дернулась в сторону, в ушах зазвенело, а потом пришла боль. Острая, расползающаяся от скулы к виску, к уху, к шее. Она упала с кровати на пол, ударилась плечом о тумбочку, с которой слетела кружка с недопитым чаем — чай вылился на пол, смешался с пылью, образовал грязную лужу.
Тамара лежала на боку, поджав ноги к животу, и плакала. Молча. Беззвучно. Только плечи её содрогались, и иногда из горла вырывался сдавленный, похожий на всхлип щенка, звук. Губа распухла мгновенно — Тамара чувствовала, как она немеет, как становится чужой, огромной, чужеродной. Слезы текли по щеке, попадали в разбитую губу, щипали, смешивались с кровью.
Федор стоял над ней, покачиваясь. Смотрел вниз. В его взгляде не было ни ненависти, ни злости, ни даже сожаления. Там было пусто. Полная, звенящая пустота.
— Всю охоту отбила, — сказал он спокойно, будто констатировал погоду на завтра. — Как на женщину смотреть на тебя не могу..
Он отвернулся, скинул с кровати подушку, лег — не раздеваясь, в телогрейке, в грязных штанах, прямо на простыню, которую Тамара постирала сегодня утром и натянула так ровно, что складки разглаживала ладонями. Кровать скрипнула, прогнулась под его весом. Через минуту он уже храпел — раскатисто, с присвистом, с каким-то булькающим звуком в горле.
Тамара лежала на полу, и время для нее остановилось.
Она смотрела в потолок, где под обоями ползла тонкая черная трещина — от угла к люстре, как молния. Считала удары своего сердца. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. На пятидесятом она осторожно, очень осторожно пошевелила рукой. Левая, похоже, цела. Правая болит, но не сломана. Ноги слушаются.
Она села. Тумбочка перекосилась, лужа чая растеклась еще шире. Тамара взяла осколок кружки — маленький, с острым краем, — и посмотрела на него. В стекле отражался кусочек её лица: один глаз, мокрая щека, распухшая губа.
«Надо уходить», — подумала она. И тут же, как всегда, ответил внутренний голос: «Куда?»
Она встала, держась за стену. Голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу. Она прошла в ванную — босиком по холодному полу. Включила свет. Перед ней в зеркале стояла чужая женщина: бледная, осунувшаяся, с синим, уже начинающим распухать пятном на скуле. Губа треснула пополам — алая трещина, из которой сочилась кровь. Волосы спутаны, сбиты в колтун на правом виске — там, где он тянул.
Тамара открыла кран, подставила ладони под холодную воду. Смыла кровь. Пошевелила языком — ранка на кончике, небольшая. Прополоскала рот, сплюнула розовую воду в раковину. Потом взяла с полки пузырек валерьянки, отпила прямо из горлышка — горько, противно, но внутри сразу стало теплее.
Она села на край ванны. Босая, в ночной рубахе с кровью на вороте, в халате, который уже не казался ей ни веселым, ни траурным — просто тряпкой. Смотрела на свои руки. Руки тряслись. Мелко, часто, не переставая.
«Ты должна ради сына», — сказала она себе. Сказала то, что говорила каждую ночь после такого. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня впервые за долгое время она не добавила: «Но не сегодня».
Часы в коридоре пробили час ночи. Сонный, медленный бой — двенадцать ударов, потом еще один. Тамара досчитала до тринадцати и замерла.
За стенкой заворочался Павлуша. Тоненький, испуганный голосок:
— Мама? Мам, ты где?
Тамара выключила свет в ванной, на цыпочках прошла в детскую. Павлуша сидел в кроватке, взъерошенный, с зайцем в обнимку, и смотрел на дверь круглыми, еще сонными глазами.
— Я здесь, маленький, — прошептала она, садясь на край его кровати. Подоткнула одеяло. Погладила по голове. — Спи, всё хорошо.
— А что папа кричал? — спросил он, зевая.
— Папа устал, — ответила Тамара и улыбнулась. Улыбнулась так, что треснувшая губа разошлась снова, и она почувствовала на зубах свежий соленый вкус крови. — Папа просто громко разговаривает.
Павлуша кивнул, потерся щекой о подушку и снова закрыл глаза. Заяц вывалился из его кулачка, упал на пол. Тамара подняла игрушку, прижала к груди, посидела еще минуту, вслушиваясь в хриплое дыхание мужа из соседней комнаты и ровное дыхание сына.
Потом встала. Подошла к окну. Шторы были раздвинуты — луна светила ярко, выбеливая двор с покосившимся забором, старую яблоню, качели, которые Федор сколотил для Павлуши прошлым летом. Всё было на месте. Всё было как вчера, как неделю назад, как год назад.
Но что-то изменилось.
Тамара не знала, что именно. Она чувствовала это где-то глубоко — в том месте, где год за годом накапливалась боль, превращаясь в камень. И теперь этот камень начал шевелиться. Трескаться.
Она посмотрела на свои руки. В одной — заяц, в другой — телефон, который она машинально взяла с тумбочки. На экране — пропущенный звонок от подруги Ленки. Три часа назад. Тамара так и не ответила. Ленка звонила, чтобы сказать: «Тома, приезжай. У меня диван есть, приму. Хоть завтра».
Тамара тогда отмахнулась. Но теперь...
Она набрала сообщение. Шесть слов. Семь, если считать с маленькой буквы.
«Лена, можно завтра утром. Я готова.»
Палец завис над кнопкой «Отправить».
Федор за стеной захрапел громче — всхрапнул, всхлипнул во сне и затих. Павлуша вздохнул и причмокнул губами. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая, и снова наступила тишина — та особенная, предрассветная тишина, когда кажется, что весь мир замер в ожидании.
Тамара нажала «Отправить».
«Лена, можно завтра утром. Я готова».
Через десять секунд пришел ответ — всего один смайлик. Рукопожатие. Но Тамара поняла: ее ждут. Там, за этим двором, за этим забором, за этой жизнью, которая душила ее по капле семь лет.
Она легла рядом с Павлушей, прижалась щекой к его спине, вдохнула запах ромашки. Глаза закрылись сами собой. И впервые за много месяцев она заснула не с мыслью «лишь бы не проснуться», а с фразой, которая звучала как заклинание:
«Утро будет другим. Оно просто обязано быть другим».
И оно наступило — через три с половиной часа, когда первые петухи за окном возвестили начало чего-то нового. Или конца чего-то старого.
Тамара открыла глаза и поняла: сегодня или никогда.
Продолжение следует...