Рассказ.Глава 2.
Месяц после свадьбы пролетел как один долгий, выстуженный день. Глафира быстро обжилась — слишком быстро.
Словно не в чужой дом вошла, а в свое законное владение.
Очень властная и холодная женщина .
Первым делом она переставила мебель.
Лавку, где спал Гришка, отодвинула в угол у двери — там всегда сквозило.
Сундук материнский велела вытащить в сени, и когда Настя попробовала возразить, Глафира так глянула, что девушка проглотила язык.
— Не нравится — иди к родне, — сказала мачеха. — А родни у тебя нету. Так что сиди и не пищи.
Настя промолчала,ничего не возразила.
Но вечером, когда Глафира ушла к соседке «на посиделки» (так она называла свои долгие шептания с бабой Ариной — теперь они вдруг стали подругами), девушка прокралась в сени, отодрала доску в полу и зарыла материн платок и несколько дешевых брошек поглубже. Туда, где Глафира не найдет.
Вернулась — и села за прялку. Работа — единственное, что спасало от мыслей.
По дому теперь все делала Настя.
Стирка, уборка, стряпня, братья, огород — всё на ней. Глафира только командовала:
— Подмети!
— Поставь квашню!
— Затопи печь! Не так, дурная, заслонку левее!
— Где твоя коса?
Остричь бы эту пакость, вши заведутся.
Глафира сама почти ничего не делала. Сидела на лавке, вязала или перебирала крупу — медленно, с достоинством, как барыня.
А если Настя замешкается — сразу подзатыльник или щипок. Такие синяки оставались, что к телу притронуться больно, но отец делал вид, что не замечает.
Гришка возненавидел мачеху с первого дня.
Он перестал с ней разговаривать, на вопросы отвечал односложно, а когда она пробовала его ударить — уворачивался и убегал на улицу, пропадал до темноты, ночуя то на сеновале, то у соседского кузнеца Терентьича.
— Замерзнешь ведь, дурак! — ругала его Настя.
— Пусть, — огрызался Гришка.
— Лучше волкам в пасть, чем ей в руки.
А Ванька… Ванька стал заикаться.
Раньше говорил чисто, а теперь запинался на каждом слове, особенно когда Глафира входила в избу. Мальчик прятался за печку и сидел там, обхватив колени, пока мачеха не вытаскивала его за ухо и не ставила на лавку — "есть как человек".
— Он малой, чё с него взять? — пробовал однажды заступиться Егор.
Глафира повернулась к нему — медленно, как кошка перед прыжком.
— Ты, Егор, слово мне давал, что я в доме хозяйка.
Аль забыл?
Отец замолчал. Отвернулся к окну, нашарил кисет, скрутил цигарку. Пальцы у него тряслись — то ли от махорки, то ли от стыда.
Настя ждала.
Чего — сама не знала. Чуда, что ли?
Или того, что отец очнется и прогонит эту костлявую ведьму? Но Егор словно ослеп. Ходил на работу рано утром, возвращался поздно, ужинал молча и валился на лавку. С детьми почти не разговаривал, а если и говорил — то натужно, будно, как чужой.
Только один раз, в воскресенье, когда Глафира ушла на мельницу проверять работника, отец подозвал Настю к себе.
— Ты как, дочка? — спросил он тихо, не глядя в глаза.
— Ничего, тато, — ответила она, сцепив зубы.
— Терпим.
Егор помолчал. Погладил её по голове — тяжелой, жесткой ладонью, в мозолях и саже.
— Терпите, — сказал он. — Не век же… Не век.
А что значило это «не век» — ни он, ни она не знали.
*****
В конце февраля пришла беда.
У Вани поднялся жар. Не сильный, но упорный — к вечеру горит, к утру чуть отпустит, а потом опять. Кашлял сухо, по-собачьи, и Настя поняла — не простыл, хуже.
Грудная жаба, что ли, или то, чем прошлой зимой полдеревни переболело.
— Лечить надо, — сказала она отцу.
— Лечи, — мрачно кивнул Егор.
Чем лечить? Трав в доме — крапива да подорожник.
Аптеки нет, до города полтора дня на лошади.
Настя поила Ваньку липовым цветом, пареным отваром, укутывала в тулуп, молилась в темный угол — шепотом, чтоб Глафира не слышала.
Мачеха слышала, но молчала. А на третий день, когда Ванька перестал вставать, сказала за ужином:
— Чё возитесь с ним? Помирать собрался — пусть помирает. Меньше ртов, сытнее будем.
Ложка выпала из рук Насти. Она вскочила — вся белая, глаза горят.
— Что вы сказали? — спросила она чужим голосом.
— То и сказала, — Глафира не смутилась, откусила хлеба. — Девять годков ему. Выживет — хорошо.
Нет — Бог дал, бог взял. Ты мясо для пельменей в погребе видела? Не трожь, то на Пасху.
Настя схватила со стола чугунок с остатками каши — и швырнула в мачеху. Чугунок пролетел мимо, ударился о печь, разбился вдребезги, каша брызнула по стене.
— Замолчи! — закричала Настя.
— Замолчи, иначе своими руками!
Отец вцепился ей в плечо, оттащил. Глафира даже не пошевелилась. Только усмехнулась — холодно, погано.
— Погоди, — сказала она. — Сучку норовистую мы переломаем. Не таких обламывали.
Ночью, когда все уснули, Настя сидела на полу у печи, прижимая к себе Ваньку. Мальчик дышал тяжело, с хрипом, в рубашонке мокрой от пота.
— Насть… — прошептал он. — Насть, боюсь я.
— Чего ты боишься, глупенький? — спросила она, гладя его воспаленный лоб.
— Глафиры боюсь. И того… что умру.
— Не умрешь, — твердо сказала Настя
. — Я не дам. Понял?
Мы с тобой уйдем. Убежим. Наймемся на работу…
Сами проживем.
— А Гришка?
— Гришку тоже возьмем. Все вместе.
Она врала. Она знала, что не сбежать — некуда, не на что. Но Ваньке легче от вранья, когда жар трясет и зубы стучат.
****
Утром Гришка принес с вечера заячью тушку — взял у соседского капкана, конечно. Настя ободрала, сварила навар — жидкий, но пахло мясом.
Ванька поел и уснул, и жар чуть спал.
Глафира, увидев зайчатину, зашипела:
— Это откуль? Воровство? Не в моем доме, паршивцы!
— А мы тебе не дадим, — ответил Гришка, становясь между ней и печью. — Ваньке надо.
Не твоя забота.
Мачеха замахнулась, но Гришка не отступил — сжался, приготовился к удару. И вдруг за его спиной раздался голос отца:
— Полно, Глаша. Ребенок болеет.
Глафира обернулась медленно.
— Ты, Егор, тоже против меня?
Вспомни, кто тебя из грязи вытащил.
Без меня б вы все с голодухи подохли.
Кузня твоя гроша ломаного не стоит, одни долги. А я — я принесла порядок. И мясо, между прочим, мое. С моей мельницы прибыток. А вы — бродяги, живете на моем хлебе и еще зубы скалите.
Отец опустил голову. Сел на лавку, закрыл глаза.
— Делайте, что хотите, — сказал он устало.
Настя поняла: отца больше нет. Есть только тень, выжженная усталостью и стыдом.
В ту ночь она не спала. Собрала узелок — немного хлеба, спички, смену рубах для Ваньки, материн платок.
Села на лавку и стала ждать утра.
Она решила идти в город. Говорят, там на стройку берут — и девок, и мужиков. Платят пайком, а то и деньгами. Проживут как-нибудь. Вчетвером — она, Ванька, Гришка и… и отец? Нет, отец останется.
Он выбрал сам себе участь.
Она напишет ему письмо, когда устроится. Скажет, что живы, не ищи.
Ванька спал у печи, дышал ровнее. Гришка свернулся калачиком у двери, на сквозняке, но не жаловался — привык.
А за стеной, в горнице, Глафира шепталась с Егором:
— …эту девку пора сплавлять.
Замуж отдадим куда подальше. Там у нас в уезде есть один… лет под пятьдесят, вдовый. Возьмет без калыма, лишь бы здоровую. А парней — в работники, к чужим людям. Останемся вдвоем. Заживем.
— Не надо, Глаша, — глухо ответил отец.
— Надо, Егор. Сами видишь — они чужие здесь. Чужие в доме.
Настя прижалась щекой к холодной стене. Слезы застыли на ресницах, но она не заплакала. Только стиснула зубы.
— Чужие, — прошептала она одними губами. — Ну что ж, чужие так чужие. Мы сами по себе.
А ты, Глафира Степановна, еще пожалеешь.
Она знала: уйти не удастся — мачеха перехватит на пороге. Но оставаться тоже нельзя. Что-то подсказывало Насте: скоро ей придется сделать выбор, от которого зависит жизнь — не её, а братьев. И она этот выбор сделает.
******
Настя ушла затемно.
Пока Глафира спала, пока отец, не проснувшись толком, натянул зипун и побрел в кузню, — она выскользнула за дверь с узелком под мышкой. Ваньку будить не стала — разбудит Гришку, пусть потом приходят.
Она найдет место, осядет, а за ними вернется.
Морозное утро резало лицо.
Деревня еще спала, только петухи перекликались да редкие дымы тянулись из труб. Настя прошла огородами до околицы, свернула на большак. До города — тридцать верст.
Пешком за день не дойти, но она решила: до первой деревни, а там попросится на подводу.
Сердце колотилось как воробей в силках. Страшно было, но за спиной — страшней.
Она прошла версты две, когда услышала позади скрип полозьев. Оглянулась — сани, в них Глафира нахлестывает лошаденку, а рядом, свесив ноги, сидит Гришка — лицо злое, расцарапанное.
— Стой, кому сказала! — заорала мачеха еще издали. — Стой, паршивка!
Настя припустила бегом. Но куда против лошади?
Сани поравнялись, Глафира спрыгнула, не останавливая, вцепилась Насте в косы.
— Удумала, беглянка? — шипела она, таща девушку обратно к саням. — Я из тебя дурь выбью!
Гришка, держи узел!
Гришка не двинулся. Только глянул на мачеху волчонком.
— Слышишь, что велят! — Глафира отвесила мальчишке подзатыльник, сама швырнула узел в сани.
— Садись! Оба!
Настя рванулась. Глафира ударила её по лицу — наотмашь, тяжелой рукой, с кольцом. Из носа потекла кровь.
— Еще дернешься — вязать велю и волоком по снегу. Сказано — назад!
И потащила к саням.
В избе Глафира не успокоилась. Загнала детей в горницу, встала у двери, руки в боки.
— Значит, так, Настасья. Убегать вздумала?
А куда? Кому ты нужна, дармоедка? Только мне в тягость. Но я деловая баба, из каждой овцы шерсть. — Она усмехнулась, и лицо её сделалось ещё острей.
— Нашла я тебе жениха.
Настя вытерла кровь с губы.
— Не пойду замуж. Некуда меня силком тащите.
— Тащить не будем, — спокойно ответила Глафира.
— Уговорим. А не согласишься — вспомни про Ваньку.
Я чужих детей не кормилица. Сдам его в приют, а оттуда прямая дорога в беспризорники.
Ещё и Гришку пристрою — кузнецу в ученики, а кузнец, говорят, мальчишек не жалует, порет как сидорову козу.
Настя побледнела.
— Не смейте.
— Ещё как смею. Я здесь хозяйка. А ты, девка, сиди и не перечь . Скоро будут гости.
*****
Вечером пришел отец — с поля, усталый, пропахший землей и навозом. Глафира встретила его на пороге.
— Ты, Егор, ступай в кузню, там дело есть, — сказала она не терпящим возражения тоном.
— Лошадь подковать надо, а то железо гнется.
Не до тебя тут.
Егор глянул на дочь — Настя стояла у печи с разбитой губой, Гришка сидел в углу, сжатый в комок.
— Чего у вас? — спросил тихо.
— Ничего, — отрезала Глафира.
— Девку к замужеству готовлю.
Вдовец один завтра приедет смотреть. Ты своё дело делай, мужицкое. А женское я сама решу.
— Какой вдовец? — обернулся к ней Егор.
— Я ничего не знаю.
— А тебе знать не обязательно. Ты всё узнаешь, когда скажут. Лошадь, говорю, ждет. Ступай.
Отец постоял секунду, посмотрел на детей.
Глаза его были пустые — ни гнева, ни жалости. Только усталость, до дна.
— Не перечь, Настя, — вымолвил он. — Глафира Степановна лучше знает.
И ушел, накинув полушубок. Дверь за ним захлопнулась.
Гришка вскочил, бросился следом, но Настя поймала его за рукав.
— Не ходи. Не поможет.
— Предатель он! — закричал мальчишка, вырываясь.
— Продал нас!
— Тише, — прошептала Настя. — Тише, Гриша. Мы сами.
Глафира из горницы хохотнула:
— То-то, сами. Одни вы ни на грош.
А с мужиком будете при деле.
*****
Мужик приехал на другой день к обеду.
Сначала Настя услышала тяжелый стук копыт — не сани, а телегу, потому что дорога уже почернела, снег таял.
Потом — скрип половиц, голос Глафиры: «Проходите, Антип Кузьмич, проходите, не стесняйтесь».
В избу ввалился здоровенный мужик.
Лет пятидесяти, а то и больше. Лицо рябое, багровое, с обвислыми щеками. Борода нечесаная, свалявшаяся.
Глаза маленькие, свиные, с красными веками. Пахло от него перегаром, дегтем и чем-то прокислым.
Он оглядел избу, не снимая шапки, — Гришке показалось, что насквозь просверлил.
— Где невеста? — спросил басом.
— Здесь, — Глафира вытолкнула Настю вперед.
— Полюбуйся. Здоровая, крепкая, белье стирает, стряпает, в поле выйдет. Молодая — под тебя подстроиться.
Мужик подошел вплотную.
Настя отшатнулась — от запаха, от его тяжелого дыхания. Он схватил её за подбородок, повертел головой из стороны в сторону.
— Зубы все?
— Все, — сквозь зубы выдавила Настя.
— А норов? — спросил Антип, покосившись на Глафиру.
— Норов обломаем. Она покладистая, только мать родную признаёт, вот и дичится.
А мужик свой — быстро обтешется.
Настя рванулась, но Глафира держала крепко.
— Отпустите! — крикнула девушка. — Не пойду за него!
Он старый, он пьяница!
Антип усмехнулся, показав гнилые зубы:
— А ты погляди на себя, краля. Голодранка, приданного ни полена. Кто тебя возьмет, кроме меня? Живи у меня — будешь с крышей над головой. Не хочешь — иди по миру.
— Лучше по миру, чем к тебе!
Тут Глафира дала ей пощечину — вторую за эти дни.
— Молчать, паскуда! Я слово сказала — будет по-моему.
И Настя сорвалась. Не помня себя, она размахнулась — и влепила мачехе ответную пощечину. Звонкую, такую, что Глафира пошатнулась и схватилась за щеку.
В избе наступила мертвая тишина. Гришка ахнул. Ванька заплакал за печкой.
Глафира медленно повернулась. Глаза ее налились кровью.
— Ах ты, мразь, — прошептала она.
— Своей рукой ударить хозяйку? Да я тебя…
Она схватила ухват, замахнулась. Настя прикрыла голову руками, но удар не пришелся — Антип перехватил ухват на лету.
— Полно, — сказал он спокойно. — Не калечь товар. Годна девка. Видная. И характер есть — это даже лучше. Сломается не сразу, подольше потерпит.
Он вынул из-за пазухи кисет, высыпал на стол горсть мятых денег и пару серебряных монет.
— Задаток. Свадьбу через неделю. Привезешь к нам, в Заозерье. А не привезешь — пеняй на себя, Глафира. Я с бабой не шучу, разговор короткий.
Глафира разгладила юбку, прижала ладонь к горящей щеке.
— Привезу, Антип Кузьмич. Будьте покойны.
После того как вдовец уехал (телега скрипела далеко за околицей), Глафира заперла дверь на засов. Настя сидела на лавке, глядя в одну точку. Гришка примостился рядом, сжал её руку.
— Убежим, Настя, — шепнул он. — Ночью.
— Не убежим, — ответила она устало. — Она нас на цепи посадит теперь за это.
Но Глафира и так все решила. Она достала из сундука веревку, смотанную в бухту.
— Ты, Настасья, до свадьбы будешь сидеть в сенях.
Я тебя привяжу к лавке — чтоб не блажила. Гришку завтра отведу к Терентьичу в работники.
Он парня возьмет без платы — харчами. А Ваньку… Ваньку в город сдам, в ремесленное. Там мальцов на фабрику готовят. Кормят хоть.
Настя вскочила.
— Ваньке девять лет! Он больной! Не отдавайте!
— Будет здоровым, когда работать начнет. А нам с Егором чужие дети не надобны. Сами проживем. — Глафира скрестила руки на груди. — Таков мой сказ. Отец не против.
Она вышла, громыхая, и через минуту вернулась с Егором.
Тот стоял на пороге, мял шапку, смотрел под ноги.
— Тато, — кинулась к нему Настя. — Ты что же? Ты позволишь нас разлучить? Ваньку — в приют? Гришку — в батраки? Меня — за этакого старого пса?
Егор поднял глаза. В них стояла такая мука, что Настя замолчала.
— Прости, дочка, — сказал он тихо. — Не могу я. Она… она решила. И я с ней. Проще так. Тяжело одному, Настя. Тяжело.
Он повернулся и ушел.
Гришка закричал ему вслед что-то матерное, но дверь уже закрылась.
****
Вечером Глафира привязала Настю за пояс к лавке в сенях — веревка оставляла свободу на шаг, не больше. Ваньку уложила спать в горнице, заперла на щеколду. Гришку отправила на печь.
— Завтра с утра отведу тебя, — сказала она мальчику. — Собирай узлишко.
И не вздумай бежать, а то найду — ноги переломаю.
— Стерва ты, — ответил Гришка.
Глафира замахнулась, но он уже сполз с печи и забился в дальний угол.
Ночь легла на деревню тяжелая, беззвездная. Настя сидела в сенях, прислонившись к холодной стене. В веревке она просидит до свадьбы, потом её увезут к чужому мужику. Гришку продадут кузнецу. Ваньку — в ремесленное, где такие, как он, гибнут от побоев и голода.
Она закрыла глаза. По щекам текли слезы — молча, долго, без звука.
— Простите меня, братики, — прошептала она. — Не защитила я вас.
А за стеной выла февральская вьюга, и казалось, что вся жизнь — сплошная черная метель, из которой нет выхода.
Продолжение следует .
Глава 3