Много лет минуло с тех пор, как я бродил с ружьём по заповедным угодьям горной страны Бейнюкут, что лежит на восход солнца от реки Великий Мугой. Однажды вечером, когда остывшее за день солнце покидало тайгу, я взобрался на вершину скалы. Мне хотелось заглянуть в соседнее ущелье: не найдётся ли там укромного местечка для ночлега.
Сумрачные дали тонули в вечерней мгле. Справа теснился Колар — мрачный хребет с заснеженными вершинами, весь в острых зубцах и провалах. Ближе, по левую руку, там, где копился редеющий туман, холмистую землю укрывали тёмные полы соснового бора. А за ним лежало таинственное озеро. Я ещё не успел выбрать место для ночлега, как вдруг снизу донёсся крик ворона.
Он о чём-то важном оповещал всех лесных жителей. Но в ту пору я ещё плохо разумел язык этой птицы и, чтобы не гадать понапрасну, решил спуститься вниз и посмотреть, что там стряслось. И то, что я увидел под высокой мрачной скалой, поразило меня до глубины души. Снег вокруг был взбит буграми, залит кровью.
Следы долгой и жестокой борьбы подсказывали: здесь, под этой скалой, разыгралась волчья трагедия. От одного зверя остались лишь обглоданные кости, остальные же разбрелись по разным сторонам, и на их следах не было ни капли крови. Я принялся внимательно осматривать местность. Вот глубокая вмятина в снегу — видно, недавно со скалы скатились камни.
Должно быть, один из волков упал сверху, и здесь его растерзали сородичи. Я разглядел под скалой груду костей и черепов крупных животных — вероятно, они тоже когда-то свалились с высоты. Следовало бы подняться наверх и разузнать, что это за таинственный выступ нависает над скалой и почему звери бросаются с него в пропасть. Но солнце к тому часу уже покинуло тайгу. Сгущались сумерки наступающей ночи.
Я решил отложить расследование до утра. Покидая поляну, я заметил на снегу уцелевшую голову растерзанной волчицы — она была совершенно нетронутой. По её очертаниям я легко определил, что это самка. Зубы её носили следы многих охот и от долгой службы давно расшатались, клыки притупились и даже пожелтели.
Рядом с головой лежал клок белой шерсти. И тут я вспомнил: уже много лет в этих краях свирепствует стая белогрудых волков. Этот клочок служил неопровержимым доказательством: волчица, сорвавшаяся со скалы, принадлежала к той самой прославленной стае. Но меня ждало ещё большее удивление. На том месте, где лежала голова старой хищницы, — я разглядел по следам — самый крупный волк оставил когтями глубокие борозды на снегу.
А такие волчьи росписи служат предупреждением всем лесным обитателям: не смейте трогать остатки нашей трапезы. Всё это до крайности разбередило моё любопытство. Мне нестерпимо захотелось узнать, что это за звериное кладбище под скалой. Кто сбросил волчицу с выступа? И почему её голова осталась нетронутой? В тёмной лазури неба одна за другой загорались звёзды. Лес дремал, всё глубже погружаясь в молчание.
Вдруг впереди открылась поляна, окружённая высокой стеной лохматых сосен. Посередине росла многоярусная ёлка, высоко поднявшая свою острую вершину над окружающим лесом. Вся она была убрана снежными гирляндами, свисавшими почти до земли. Тысячи разноцветных фонариков вспыхивали и гасли, отражая холодный лунный свет.
Среди задумчивых сосен эта ёлка казалась по-настоящему сказочной. Она гостеприимно приняла меня под свой могучий свод. Маленький костёр, кружка горячего чая — вот и достойная награда за утомительный день. Я подбросил в огонь дров, но долго ещё не спал. Я много раз бывал в Бейнюкуте зимой и часто натыкался на кости съеденных косуль, оленей и сохатых.
И только теперь я мог сказать твёрдо: всё это — дело рук стаи белогрудых волков. Но я просто не в силах был уйти из этих мест, не разгадав той трагедии, что разыгралась под скалой с волчьей семьёй. Много дней я бродил по сосновому бору, заглядывал в самые потаённые его уголки, ходил по горам и не раз посещал озеро Амудига.
Всё моё внимание привлекали следы зимних разбойничьих налётов той самой стаи. Они попадались повсюду. Их было очень много. И когда мой дневник наполнился заметками о жизни этой стаи, об её подвигах и набегах, я решил покинуть Бейнюкут. Перед могучей силой медведя, перед его клыкастой пастью трепещут все звери тайги.
При одном лишь свисте крыльев приближающегося сапсана с его смертоносными когтями весь пернатый мир приходит в содрогание.
— Ну а ты, волк, — думал я, — чем прославил свою жизнь? Какими подвигами увековечил свои тропы?
Звери отлично понимают друг друга. Любое, самое незначительное движение глаз, губ, хвоста, головы имеет у них свой смысл. Из всех языков земного шара язык хищников самый краткий. И это понятно: сильный не должен быть болтливым. Острые клыки и могучие мышцы заменяют ему длинные речи. Вожаку стаи достаточно лишь приподнять брови — и вся стая тотчас рванётся вперёд, даже если там, впереди, их поджидает смертельная опасность. И этот бессловесный звериный язык переходит из поколения в поколение безо всяких изменений.
Время давно отсеяло всё ненужное, утвердив лишь самое необходимое для борьбы за существование. И вот какие немногие знаки остались у вожаков волчьей стаи. Если вожак облизнётся — значит, добыча близко. Вытянет хвост — не отставать. Опустит хвост — нужно затаиться. Выгнет спину — доволен охотой. Сморщит нос — гневается.
А если вытянет шею — близко чужак, будь осторожен. Прижмёт уши — сразу врассыпную. Оскалит губы — отойди, не то тебе конец. Но это далеко не полный перечень условных знаков, понятных только волкам. Существуют ещё и звуковые сигналы, которые слышат все обитатели тайги. Они выработались благодаря постоянной зависимости зверей друг от друга.
Если ворон кричит: «Кра-кра!» — это значит: «Давайте быстрее сюда, здесь пожива!» — и гости не заставят себя ждать. Тотчас слетятся хищные птицы, прибегут колонки, рысь, а то и медведь приплетётся. Все отлично понимают, что означает этот крик. Но если он прокричит иначе: «Кара-кара!» — то это уже: «Помогите! Помогите!» Тут уж знай: ворон выследил что-то съедобное, но не может удержать или одолеть добычу и зовёт на подмогу.
Иногда из клюва ворона вылетают добродушные, почти музыкальные звуки. Что же они означают? «Я сыт. Я сыт. На остальных мне наплевать». Но есть звуки, которые воспринимаются совершенно по-разному. Скажем, в бору вдруг послышится душераздирающий крик зайца. Это косой попался кому-то в лапы. И этот крик приводит в содрогание парнокопытных, а хищникам сулит поживу.
При встречах звери не расспрашивают друг друга, где они были, что делали, какие удачи имели. Это просто не принято. У них нет таких условных знаков, чтобы рассказывать о прошлом. Но это не значит, что они не узнают, что случилось с каждым за последнее время. Тут помогает удивительное чутьё. По запаху, принесённому на шубе, на лапах, на морде, звери легко догадываются, кто где был, кто переходил реку, проходил ли по болоту, скрадывал или гнал добычу, сыт он или голоден, давно ли спал.
К тому же звери обладают ещё одной удивительной способностью — угадывать силу противника. Им достаточно лишь посмотреть друг другу в глаза, чтобы без всякой драки сразу решить, на чьей стороне преимущество. И теперь можно представить себе, как много возможностей у зверей для общения. И не такая уж у них замкнутая жизнь. Она полна волнений, полна горя, радости, самых больших неожиданностей и трагедий.
За синий Каларский хребет опустилось солнце. Вспыхнули и погасли вершины гор. Лиловая муть прикрыла отогретые за день дали. Тихо в сосновом бору. Любители тепла и света, окончив суетливый день, попрятались в дупла, в густую листву. А ночные звери и птицы ещё даже не начинали жить. Но вот из-за пологих хребтов показалась луна. Она осветила лес, прочертила чёткие тени стволов, разбросала изменчивые тени густых крон.
А на краю узенькой поляны, под ольховым кустом, была волчья нора. Вход в неё прикрывался толстыми ветками упавшей сосны, и заметить его со стороны было почти невозможно. С других сторон нору охраняли осиновая чаща и сосновая поросль. Много лет эта нора служила убежищем волчьей семье.
Волки не терпели чужаков. Вот почему поблизости никто не жил. Они почти полностью уничтожили зайцев, глухарей и мелких хищников. И всякий смельчак, пытавшийся проникнуть в этот уголок старого бора, платил жизнью. Разве что весной или осенью, соблазнившись кудрявыми соснами, заночует здесь стая перелётных птиц. Да зимой случайно забредёт в поисках корма сохатый.
Но вот померк вечерний свет, спустилась тьма. У норы лежала старая волчица, опустив тяжёлую голову на вытянутые передние лапы. Заживший шрам наискось пересекал её широкую бровь, навсегда затемнив левый глаз. Уши волчицы чутко сторожили тишину. Изредка она приподнимала голову, тянула влажными ноздрями воздух и ждала.
Из норы выглядывали пятеро нетерпеливых щенков. Вечерний сумрак волновал их, и им нестерпимо хотелось побегать, поиграть. Но они не смели без материнского разрешения покинуть душное убежище. На таёжные травы легла прохлада. Волчица приподнялась, настороженно оглядела лес, затем долго и старательно обнюхивала воздух.
Убедившись, что в старом бору всё по-прежнему, она встала. И тут же, словно по команде, из норы выкатились волчата. И началась потасовка. Щенки бросались друг на друга, прыгали через валежник, кувыркались, таскали один другого за хвосты. Волчица же оставалась совершенно равнодушной к их игре. А волчата, для которых мать была воплощением не столько любви, сколько чрезмерной строгости, следили за каждым её движением.
Горе тому, кто посмеет не заметить её молчаливого приказа: он будет тут же жестоко наказан и надолго запомнит, что нужно быть наблюдательным. Малыши хорошо знали: мать никому не даёт поблажки и ничего не прощает. Но и угодить ей было почти невозможно — слишком сурово судила она все их поступки.
А игра продолжалась, и серые комочки замелькали по поляне. Вдруг один из щенят схватил сухое старое сохатиное ухо и тут же бросился наутёк. Остальные кинулись догонять его. С азартом они отнимали добычу друг у друга, злились и были готовы подраться. И вот самый резвый и ловкий из всех прорвался вперёд с этим ухом, сделал хитрую петлю и замер, вытянувшись вдоль колоды.
Тут же на него налетел сзади другой. Два прыжка — и схватка. Всерьёз сцепившиеся щенки покатились прямо к ногам волчицы. И игра в мгновение ока превратилась в яростную драку. Тот, кто первым подмял под себя противника, остервенело впился в него зубами. К дерущимся подбежали остальные волчата, и всё смешалось: рычание, оскаленные звериные морды, клочья шерсти...
И всё же, как это ни удивительно, мать оставалась совершенно безучастной. А щенки тем временем дрались — злобно, яростно, не щадя ни сил, ни времени. Тут уж точно не обошлось без покусанных ушей. О том же, кто сильнее, они и вовсе позабыли. Первый волчонок свирепствовал больше всех. В той беспощадности, с какой он бросался на противников, уже угадывалось нечто звериное, взрослое, проснувшееся в нём чересчур рано.
Он раскидывал всех подряд — не разбирая, кто свой, кто чужой, — будто прекрасно понимая: в такой свалке главное, чтобы и друзья, и враги запомнили силу его клыков. Но и ему досталось на орехи. Гриву выщипали, ногу прокусили до крови. Молча, тяжело дыша и морщась от боли, он подковылял к волчице и уселся рядом, словно передразнивая её позу. А мать всё приметила и наградила щенка по заслугам.
Она скупо лизнула его влажным шершавым языком — в волчьей стае это считалось высшей наградой. В бору снова воцарилась тишина. Забившись под кусты и валежник, щенки залечивали свои раны, припав к земле. И только один продолжал сидеть рядом с матерью, не выдавая боли ни стоном, ни дрожью. А ростом он был чуть длиннее и выше своих братьев и сестёр.
По его хребту, словно ремень, тянулась от шеи к хвосту тёмная полоса, а на груди белела родовая светлая манишка. Прямые крепкие ноги оканчивались широкими ступнями с цепкими пальцами, вооружёнными острыми когтями, а через весь лоб у него пролёг широкий, едва заживший шрам. Именно по нему его и можно было отличить среди прочих волчат. А ещё, когда он был слепым, он быстрее всех находил материнские соски и отнимал их у собратьев, потому и питался лучше других.
А когда прозрел — стал пускать в ход силу, добывая себе лучшие куски. Всё это позволило ему окрепнуть раньше остальных и обогнать их ростом. Этот упрямый щенок начал вписывать свою звериную биографию геройскими делами слишком рано. И вовсе не в игре на поляне и не в драке с братьями рассёк он себе лоб.
Это случилось несколько ночей назад, когда мать с отцом ушли на охоту. На спящих волчат камнем рухнул Филин. Но щенок с тёмной спиной не растерялся. Один бросок — и острые зубы впились птице в горло. Завязалась страшная борьба. Филин пытался сбросить с груди вцепившуюся тяжесть, и сильные крылья оторвали его от земли. Но он закачался под страшной ношей, и на землю брызнула кровь из разорванного горла.
А волчонок, не разжимая челюстей, так и рухнул на землю вместе с мёртвой птицей. Филин всё же успел полоснуть его по лбу — и тем самым дал повод для достойного имени герою нашего рассказа. Так и будем звать его: Меченый. А будущие волки проходили суровую школу под строгим присмотром матери. Молчица — а именно так прозвали её в лесу — хорошо знала жизнь.
Изломанное ребро, шрам на брови, вырванный глаз — всё это не позволяло ей обманываться на счёт волчьего счастья. Она была угрюма и замкнута от природы. С первых же дней, как только волчата открыли глаза, она воспитывала в них терпение — то самое, без которого хищнику не выжить. Но превыше всего была дисциплина. Волчица сурово наказывала щенят за малейшее непослушание.
Она просто не выносила нарушителей порядка, но больше всего доставалось за трусость. Она не щадила тех, кто в драке взвизгивал, жалился врагу или не умел отомстить. Она не ласкала щенят и не принимала ласки от них — держала всех в чёрном теле, будто отлично понимая: только жёсткий, хитрый и терпеливый волк способен выстоять в борьбе за жизнь.
Наступил полдень. Густая роса посеребрила хвою старых сосен. Щенки мирно уснули, сбившись в кучу у входа в нору. Но волчицу ни на минуту не покидало напряжение — малейший шорох тотчас тревожил её. Вот где-то далеко, за краем бора, хрустнула веточка. Волчица мгновенно вскочила, вытянулась во всю длину и замерла. Едва уловимый звук поднял и щенят.
В их позах читалась растерянность: если опасность, надо скорее прятаться в нору. Но почему же мать не подаёт знака? А может, это предвещает вкусный ужин? Малыши в ожидании замерли, навострив уши. Под одним из них от неловкого движения зашелестел сухой прошлогодний листок, и волчица тут же молниеносно обернулась.
Одного этого предупредительного взгляда хватило, чтобы все щенки в смертельном страхе припали к земле и уже не сводили глаз с матери. А шорох слышался всё ближе и отчётливее — и тут между сосен мелькнула тень. Теперь в поведении волчицы уже не было тревоги, и щенки сразу осмелели. Ещё минута — и на поляну неторопливо вышел старый волк.
Щенята тут же бросились к нему. А мать с одного взгляда догадалась: на этот раз отец вернулся с охоты ни с чем. Волк виновато сгорбился и, отворачивая морду, хотел уйти обратно в бор, но волчица сразу преградила ему путь. Рядом замерли щенки — они требовали еды. Одноглазая обнюхала его морду, прикоснувшись влажным носом к нижней губе.
Волк сразу униженно съёжился и опустил голову. И вдруг на морде волчицы отразилась злоба: она сморщила нос и оскалила острые клыки. Разве он мог не подчиниться одноглазой? Он хорошо знал, что за этим предупреждением таится страшный гнев, и если тот вырвется наружу — долго не заживут раны на боках и загривке.
Лучше уж покориться. И волк, выпрямившись, привычным движением стал сжимать бока, пока не отрыгнул тёмный комочек. Эту крысу сразу же одновременно схватили несколько щенков, и никакая сила уже не могла заставить их разжать челюсти. Меченому, правда, ничего не досталось, но тут надо было посмотреть на его работу — и он показал, как надо пользоваться зубами и для чего волку даны когти.
Неважно, что крысу съели другие. Меченый остался доволен уже тем, что всем задал трёпку. А в этом он находил истинное удовлетворение. Тем временем волк отошёл за ольховый куст и прилёг там, всё ещё прислушиваясь к возне малышей. И какой же жалкий вид был у этого зверя! Шуба потрёпанная, бока ввалились, на худой спине тупыми зубьями торчал позвоночник.
А хвост давно облез и висел коротким обрубком. С первого взгляда можно было понять: на нём в этой прожорливой семье лежит чёрная, неблагодарная работа, и что ему в последнее время совсем не везёт на охоте. Всю ночь он рыскал по тайге, забегал даже в соседние владения, за границу соснового бора, выжидал добычу на тропах, брел по болотам.
Но всё напрасно. Жители бора знали о существовании прожорливой волчьей семьи, вели скрытную жизнь и старались не попадаться им на глаза — а то и вовсе уходили на лето в далёкие горы. Птицы же держались больше на деревьях и почти не спускались на землю. Но щенки ничего этого не понимали и с каждым днём требовали всё больше еды.
Волк молча стал зализывать стёртые подошвы лап и размышлять, куда бы ещё отправиться за добычей. Как бы он обрадовался даже куропатке, не говоря уже о зайце — но одно воспоминание о еде будоражило голодного зверя. И тут вдруг шорох заставил его обернуться. Рядом стояла волчица. Едва уловимым движением головы она приказала:
— Сиди у норы и никуда не отлучайся.
Затем медленно вонзила в землю когти передних лап — что означало: «Я сама иду на охоту». И через минуту во мраке густой чащи стихли её торопливые шаги.
А в этот самый час из ольховой чащи вышло семейство оленей: мать и два маленьких телка. Знойный день приносил животным много мучений. Их немилосердно кусали комары, в уши и нос набивалась мошка, и они вынуждены были с утра до вечера лежать, забившись в кусты. И вот наконец наступил долгожданный час. На скалистых вершинах гор погас отблеск зари. В лесу замерли последние звуки, а сумрак пробуждал у оленей желание бродить по лесу, лазить по горам и нежиться в прохладе.
К тому же они давно проголодались за этот долгий летний день. Выйдя из чащи, мать остановилась — она хорошо знала, куда на этот раз вести малышей. Всюду было хорошо: возле гор больше прохлады, гуще и зеленее трава. А в бору — слаще и разнообразнее корм. Да к тому же там было намного безопаснее. Ветерок донёс шум дремавшего ручейка, который протекал через знакомую поляну в широкий лагу.
Вот к нему-то и направилось оленье семейство. Пробирались бором. Впереди шла мать, осторожно приминая влажную от росы траву. А следом за ней, словно две тени, торопливо шагали малыши. Густой колючий подлесок преграждал путь. Невидимая глазу тропа была прикрыта вечнозелёным брусничником, пахучим папоротником и мягким мхом.
Холодный свет луны серебристыми нитями пронизывал хвойный свод старого бора. Мать-олениха знала все лесные тропы и никогда не повторяла путь. Малыши каждый день кормились в новых уголках Баин-Куту. За каменистым перевалом начался спуск в глубокую падь. Тропа, смягчая крутизну, повела оленей по косогору навстречу огромной луне.
Передвигались они медленно, обходя валежник, рытвины, разные завалы. И вдруг впереди светлой щелью раскололся лесной сумрак — молчаливо раздвинулись деревья. Ещё несколько шагов — и лес оборвался отвесной стеной. Перед ними широко открылась поляна с густым зелёным ерником по краям. Пахнуло свежестью, сочной травой и цветочным духом.
Тельцы тут же бросились было вперёд, но короткий окрик матери мгновенно остановил их:
— Стойте! Нужно осмотреться. Тишине нельзя доверять.
Долго ещё стояли олени в тени старой сосны. Телята плохо разбирались в запахах — они и вовсе не знали, где и какой запах рождается и что он несёт: опасность или покой. Ведь всё, что есть, всё, что живёт, всё растёт: и земля, и камень, и вода — всё издаёт свой запах. Телята путались в звуках. Им казалось, что в этом огромном ночном мире, без комаров и зноя, всё очень просто. Они верили: и душистая трава, и мелодичная песнь кукушки, и тихие сосны, и луна, и прохлада — словом, всё, что создано, — всё это только для них.
И не понимали они, зачем мать ко всему относится с такой постоянной подозрительностью. Им было так хорошо в лесу, в этой ночной тишине! Но мать знала: именно в этой тишине и таятся враги. Она ни на минуту не забывала об опасности. Глубокий сон погрузил природу. Казалось, жил только один ручеёк, да тёмная ночная птица, облетая бор, тихо шелестела крыльями.
Семейство оленей вышло из леса, но на краю ерняковых зарослей снова задержалось. Мать продолжала прислушиваться к тишине и обнюхивать воздух. Малыши старались во всём подражать ей — тоже вытягивали свои крошечные мордочки, нюхали, вглядывались в ночной сумрак, насторожив непослушные уши. Но им не терпелось.
Перегоняя друг друга, телята помчались к противоположному краю поляны. Они то забегали под тень сосен, перепрыгивали ручей, то вдруг останавливались и начинали бодаться. Сколько же беззаботного веселья было в их игре! Они чуть не задавили отдыхавшего в траве рябчика, а в дальнем углу поляны наскочили на старую зайчиху.
И что же с ней приключилось? Бедняжка до того перепугалась, что, спасаясь бегством, сбилась с тропы и вконец изодрала свою несчастную шубку. А телятам — хоть бы что. Они развернулись и снова принялись резвиться. Мать же всё стояла на краю ирняка. Осторожность не покидала её ни на миг, и она в который уже раз оглядывала толстую колоду, что лежала у края поляны, почки у самого ручья и то и дело прислушивалась к бору.
Но кругом царило спокойствие. В полумраке дремала тайга, и, как всегда, перебирая по камням, шумел ручей. И только теперь олениха вышла на поляну и, срывая верхушечки сочного пырея, принялась кормиться. А ночь всё длилась. Тёплая, лунная, тихая, она пахла свежестью, черемуховым цветом, отсыревшими лишайниками. Уже слышалось осторожное тиканье пеночки, и предрассветный ветерок, шевеля макушки сосен, бежал по бескрайней земле Бенкуту.
Малышам надоело играть. Они проголодались и вспомнили о матери. Подойдя к ней с двух сторон, телята жадно принялись сосать молоко. Но и тут их не оставляло озорство. Отнимая друг у друга соски, они тыкались мокрыми мордочками матери в вымя, угрожающе били ножками о землю и от наслаждения без устали подёргивали своими крошечными хвостиками.
А мать, вытянув шею, стояла настороже. Её материнское сердце было согрето близостью детей, и она изредка зализывала на их спинках взъерошенную шёрстку. Далеко за сосновым бором уже проступили очертания далёких гор, и занималась румяная зорька. Телята разлеглись на траве и, раскинув ножки, тут же уснули. Как хорошо им было на поляне, среди душистых цветов, в тишине и рядом с журчащим ручейком.
Мать — только мать — оберегала их покой. Но, находясь в вечной тревоге, она страшно выматывалась. Прошлой ночью ей не дал уснуть хищный филин, который долго кружил над поляной, где резвились малыши. А днём донимал гнус. Вот почему она и задремала, стоя возле телят. И не слышала, как хрустнула веточка у ближайшей сосны, и не заметила, как чёрная тень воровски подобралась к колоде, что лежала у края поляны.
А это была волчица. В поисках добычи она успела обежать полбора, гоняясь за зайцем. Но у того оказалась такая узкая, с бесконечными петлями тропа в чаще, что одноглазая до крови разодрала бока о корни и бросила охоту. Забегала она и к остаткам прежней добычи, но и там её ждала неудача — рыжая росомаха всё догрызла.
На этот раз волчице снова не повезло. А ведь так бывало редко. В стране Бенкуту никто не мог сравниться с одноглазой по ловкости и силе. Сохатый, олень, кабарожка, лиса, заяц, мышь — словом, всё, что было способно ходить по земле, избегало встречи с волчицей. А слух о её набегах разнёсся далеко за пределы Баянкуту, и с тех пор ни одна стая не смела переступить границу этой чудесной стороны.
Никто не знал, сколько ей лет, откуда она пришла и как долго ещё будет властвовать в этих местах. А волчица явилась давно, в голодную зиму, когда этой страной владела многочисленная стая рыжих волков — очень сильных и смелых. И волчица решила отобрать у них эту богатую зверьём землю, завладеть ею. Но сил для борьбы у неё тогда не хватало.
И тут-то ей и помогла хитрость. Волчица поселилась по соседству, объединилась с чужими стаями и совместными частыми набегами изматывала силы рыжих, ловила их поодиночке, пока не обескровила врагов. Вот так она и завладела этой страной. Но чужим стаям, помогавшим ей захватить Бенкуту, она не позволила перейти границу.
Тогда-то, в поединке с вожаком рыжих волков, она и потеряла глаз. С тех пор волчица считала Бенкуту своими владениями. Она установила границы и заставила всех своих родичей уважать их. Границы были обозначены приметными деревьями, выступами скал, пнями, березняком, разными камнями. А вход в страну с того времени навсегда закрылся для чужих стай.
Тот же, кто проникал сюда, к живым уже не возвращался. В основе жизни и борьбы одноглазой лежали незыблемые правила, проверенные всей многотрудной волчьей породой. А на человеческом языке эти правила можно было выразить примерно так: «Никогда не ходи по ветру, а то подохнешь с голоду. Доверяй больше своему нюху — уши и глаза могут подвести. Всегда берегись незнакомого запаха. И помни: враг тоже съедобен. Только трус уступает свою добычу, а с голодом борись терпением. И всегда будь беспощаден ко всему, что бежит от тебя». И вот очередная охота. Нужно накормить прожорливое семейство. А водяная крыса только раздразнила волчат. Но сегодня одноглазую снова постигла неудача.
Конец. Измотав силы, она ни с чем возвращалась к своей норе. Ночь уходила из соснового бора. За синеющими горами разгоралась заря. Усталая луна бочком прильнула к горизонту, а одноглазая брела нехотя. Она знала: без добычи её злобно встретят у норы. Она перешла ручей далеко ниже поляны, где отдыхали олени, и уже хотела было скрыться в бору, как вдруг резко потянуло добычей.
Она сразу замерла, и острые когти сильных лап вонзились во влажную почву. Ещё секунда — и одноглазая, взглянув с досадой на рассвет, тут же бросилась вверх по распадку. Её прыжки, несмотря на стремительность, были почти бесшумны. И словно тень скользила она по чаще, перепрыгивая через валежник и пни. Временами она останавливалась, нюхала воздух и, подняв уши торчком, прислушивалась к предутренней тишине.
Но вот наконец и поляна. Волчица замерла в последнем прыжке, напрягши ноги и готовая в миг бросить своё гибкое туловище вперёд, следом за добычей. Но тишина не выдавала ни звука — будто никого на поляне не было. И одноглазая, вытянув шею, выглянула из-за пня.
Однако место это было неудобным для нападения — мешал ирняк. Тогда она снова отступила назад метров на десять и, приподнявшись, осторожно выглянула ещё раз. Отдыхающих оленей на поляне видно не было, но она верила своему чутью и хорошо знала: оно никогда её не обманывало. Прильнув к застывшей земле, волчица поползла напрямик к колоде и вновь выглянула.
Вот тогда-то и хрустнула веточка под тяжёлыми лапами, но этот звук бесследно замер в тишине. А в пяти метрах от колоды стояла и дремала уставшая мать. Ну а где же остальные? Волчица положила передние лапы на колоду и чуть приподнялась. И совсем близко, в траве, спали телята. Теперь надо было торопиться — мрак ночи уже давно редел.
Надо было одним прыжком накрыть жертву. И она знала, как это делается. Сгорбив до предела свою костлявую спину и пропустив далеко вперёд задние ноги, волчица тут же взметнулась вверх, и отчаянный крик разорвал лесную тишину, пугающим эхом разнёсшись по бору. Мать-олениха в испуге бросилась к кустам, но вдруг остановилась. А на траве под хищником бился её задавленный телёнок.
Одно мгновение — и кроткой, пугливой матерью овладел такой гнев, что в больших добрых оленьих глазах вспыхнул злой зеленоватый огонёк. Несколькими прыжками олениха ударом передней ноги отбросила одноглазую от колоды. Трудно сказать, чем бы всё это кончилось, если бы в это же мгновение из кустов не послышался тревожный крик второго телёнка.
Встревоженно отозвалась мать, подбегая к малышу, и они, перескочив через ручей, сразу исчезли в бору. На перевале они остановились, и мать ещё долго кричала, звала телёнка, оставшегося на поляне. А волчица уже расправлялась с добычей. Разорвав брюшину и запустив глубоко внутрь свою морду, она сожрала печень, сердце, вылизала кровь и принялась за тушу.
Через полчаса на примятой траве лежали только остатки молодого телка. Только теперь одноглазая заметила, что солнце уже поднялось, утренний туман исчез, и вокруг засвистели птицы. Волчица принялась кататься по влажной траве — нужно было смыть с шерсти кровь. Иначе запах свежей добычи далеко потянется по её следу, а по нему либо рысь, либо соболь, а то и колонок легко найдут остатки и не замедлят растащить всё.
Вдруг послышался крик ворона, а затем и шум крыльев. Ночевавший далеко на краю соснового бора, ворон слышал на рассвете крик молодого оленя и сразу догадался, что случилось на поляне. И он решил, что надо торопиться, и полетел на крик.
И скоро ворон появился над падью. Усевшись на вершине старой сосны, он стал внимательно осматривать поляну. А с высоты ему хорошо было видно и поляну, и край ирняка, и даже примятую траву с красными пятнами на ней. А это был старый ворон. Он лучше всех знал эту страну Боюнкуту. Хорошо ведал, сколько в ней зверей и птиц, в каких местах они кормятся, куда ходят на водопой, где прячут потомство и кто с кем враждует.
Волки считали его своим. Ни одно событие в этой стране не обходилось без его участия. Жители соснового бора старались не попадаться старому ворону на глаза — ведь крик его всегда был вестником несчастья. На примятой траве лежали куски мяса, и у ворона вырвался крик радости. Он хотел было спуститься — скоро ведь сбежится всякая хищная мелочь.
Но тут он увидел возле колоды волчицу. Морда у неё подобрела, глаз от сытости стал маленьким, а бока раздулись.
— Кар! — прохрипел ворон, глядя на одноглазую.
Но они хорошо знали друг друга. Этот старый ворон не раз помогал волчице находить добычу. Увидев ворона, волчица тоже засуетилась, но жадность не позволяла ей делиться с ним добычей. Да и за что? Ведь телёнка она нашла сама, без его помощи. Однако старый ворон не медлил. Лёгкий взмах крыльев — и он уже сидел на мясе, отрывая клювом куски плоти.
Одноглазая одним прыжком согнала его с добычи. Она схватила зубами остатки телка и, пятясь, волоком потащила их в кусты. Ворону это не понравилось. Хотя он и не обладал волчьей силой, но мстить он умел, и волчице это не прошло бы даром. А ворон считал себя хозяином дневных остатков от волчьих трапез и не собирался уступать их одноглазой. Он снова взлетел на вершину старой сосны и зло бросил по лесу призывной клич. И тотчас из бора донеслись ответные крики.
Со всех сторон стало слетаться воронье племя. Птицы бесцеремонно садились возле колоды, хватали кишки и кости и силились отнять тушу. А более сильные налетали даже на волчицу, пытаясь ударить её клювом. И одноглазая стала через силу глотать остатки. Но разве могла она съесть всего оставшегося телёнка?
А утро широким разливом согревало тайгу. В брызгах студёного ключа купались лучи яркого солнца. Свежий ласкающий ветерок пробегал по лесному простору.
Медленно, тяжело шла волчица к своей норе, но теперь можно было и не торопиться. А на краю соснового бора у норы злобно скулили голодные волчата. Беспокоился и старый волк. Уже давно поднялось солнце, а матери-волчицы всё нет. А щенята чего доброго? По тайге разбредутся, наследить — и тогда все узнают, где волки прячут своё потомство. Тогда и гостей жди: либо рысь, либо росомаху — а от них трудно уберечь малышей.
Но тут послышался знакомый шорох, и из леса появилась волчица. Щенки сразу замерли, не смея пошевелиться. А мать окинула строгим взглядом поляну, покосилась на волка, на застывших в нетерпеливом ожидании щенят и наконец закрыла глаз, что сразу означало: «Подойдите ко мне».
Волчата только этого и ждали. Они быстро подбежали к ней, обнюхали шерсть, морду, уши. Запах оленя уже был им знаком, и одноглазая накормила щенят. Волк тоже поднялся, осторожно обошёл одноглазую сзади и подобрал маленький кусочек, что лежал поодаль от кучи. Но в одно мгновение ока волчица, подмяв под себя волка, сдавила ему горло.
К дерущимся сразу подскочил Меченый. Он понимал: нужно быть беспощадным к слабому, и в этот момент для него уже не важно было, кто кого душит. Главное — всегда быть на стороне сильного. И Меченый всё ниже стал подбираться к горлу волка. Но в такие мгновения родства между дерущимися уже не существует. А волк задыхался, хватал открытой пастью воздух, и глаза от страшной боли выкатились из орбит.
Но он не просил пощады — это было бесполезно. Только приглушённый хрип вылетал из его сдавленного горла. Каким же терпением нужно обладать волку, чтобы так оставаться в живых? Но вот одноглазая разжала челюсти и приказала Меченому отступить. Волк встал, встряхнул прилипший к шерсти мусор и ещё долго стоял, покорно опустив голову. А затем, хромая на все четыре ноги, отошёл в сторону, лёг и принялся зализывать раны.
#рассказыоприроде, #волчьяжизнь, #хищникидикойприроды, #тайгаистории, #выживаниевтайге, #звериныеинстинкты, #охотаиприрода, #силадуха, #жестокаяправдаприроды, #легендытайги