Продолжение записок Анны Ильиничны Золотухиной
На следующий день велено было "выступать из Алексина" (здесь по Оке держать кордон батальону Тульского ополчения, конец августа 1812 года).
Поутру все роты стали сбираться идти к квартире полковника (здесь П. С. Бобрищина-Пушкина); Матя (здесь майор Матвей Иванович Золотухин) повел весь батальон; едва уехал Матя, приехал ко мне наш предводитель, князь Волконский (здесь Алексинский уездный предводитель дворянства Петр Николаевич Волконский). Входя в комнату, говорит, что "он приехал меня успокоить. Москва не взята, а это вошли в нее англичане и сербы и входили с музыкой, а пустые вести о том, что в нее вошли злодеи, совсем несправедливы".
Мы все прихрабрились. Проводив предводителя, я села в карету и поехала в квартиру полковника (Пушкина), но из нее уже все вышли и направились к тому месту, где стояли два батальона, Матин и Аксакова. Когда мы подошли к батальонам, туда принесли уже образа и начали служить молебен с коленопреклонением; трудно описать, что чувствовали тогда все присутствовавшие, скажу лишь, что все плакали.
Савиньков (здесь офицер батальона) был "отправлен в Страхово для занятия квартир", но едва он выехал, как встретил жену свою, ехавшую к нему навстречу; она никак не хотела верить, чтобы войска выступили только в Страхово. Воротясь, он насилу довел ее до нас и она упала без чувств, на силу нам удалось уверить ее, что "полк идёт так близко". Савиньков поехал обратно, а мы с его женой и Викулиной уговорились "жить также с нашими милыми друзьями в Страхове". Мы поехали со своим батальоном, однако обогнали его, чтобы "пораньше приехать в Страхово и приготовить ужин к приходу Мати с батальоном".
Это было 5 сентября 1812 года вечером, шел маленький дождик. Я приехала прямо на двор дома Петра Дмитриевича Еропкина, доставшегося после него князю Гагарину; для нас очищали флигель, мели, всё прибирали; пыль была такая, что я принуждена была сидеть на крыльце. Когда пыль улеглась, то я вошла в маленькую комнату, напилась чаю с Савиньковым и заседателем, который тут был. Дожидалась Матю до первого часа ночи; по приходе его, мы ужинали все вместе; Матя и все его товарищи очень устали.
На другой день, 6 сентября, мы расположились жить в бане. Окошки были перебиты, мы велели кое-как замазать стекла, послали к матушке проведать их; все наши были у нас весь день.
Матя ездил осматривать, где стояли по Оке караульные. Приехала Викулина и Савинькова; с Викулиной была ее старшая дочь Варенька; все поместились во флигеле; приезжал сын Саблукова; он служил в армии и вел рекрут в депо; он также сказал, что слышал наверное, что "Москва взята", но и ему не верили, даже "запрещали говорить об этом", - никто верить не хотел, чтобы Москва была в руках злодеев.
7 сентября приезжала ко мне Анфорова (здесь все жены офицеров батальона) и с нею ее племянницы, все говорили одно, но все неверное; я чувствовала себя не очень хорошо, казалось минута моего разрешения приближалась, бабушки не было; я положила твердое упование на Царицу Небесную и была очень спокойна.
Матинька получил от Богданова письмо или, лучше сказать, записочку, наскоро написанную, в которой он уведомлял его, что "точно Москва взята, что и в Туле небезопасно, и что он жену свою с семейством уже отправил и советовал бы и меня скорее отправить". Матя приносил мне письмо прочесть. Я говорю, - что я уже не в силах ехать. Сначала он думал, что я для того это говорю, чтобы не уезжать от него, но вскоре дело выяснилось.
Я призвала свою бабушку, которой два раза удавалось уже принимать, и была так спокойна, точно не мне предстояло родить. Мой Матя в тысячу раз беспокоился более меня. 8 сентября Матя поехал к обедне домой, Викулина пошла тут к обедне, я же была не в силах идти; однако у нас обедали все наши и чай пили; некоторые остались ужинать, но я уже не выходила; в 8 часов все разошлись, а в 11 я родила благополучно сына.
Бабушка моя очень испугалась, так как (ей показалось, что) мой Митя родился мертвым и так как она была еще в этом деле непривычная, то просила даже, чтобы Матя дал понюхать малютке одеколону, которым он тер мне голову и давал нюхать. Ночь была страшно холодная, отовсюду дуло, но Господь был так милостив ко мне, что я не простудилась. Кровать моя стояла возле самых дверей, против окошка, но все прошло благополучно.
Для маленького ничего не было приготовлено, и Широкова принесла мне для рубашечек белье своего мужа, а мое все было отправлено. Из Серпухова все выехали, жили по деревням и лесам; из Тарусы также все переехали на нашу сторону, поэтому и купить негде было. На другой день Матя поехал в полковнику Пушкину и он приехал в нам.
Тут опять увидела я как велико было ко мне милосердие Божие: в самую ту ночь, когда я родила, один офицер Аксакова батальона, великий шалун Соколов был на Оке у Алексина в карауле. Ночью плыла барка с сухарями, он ее окликал, но на барке видимо все заснули и ничего ему не отвечали; а ему и приди в голову, что "это французы", он закричал: "Французы в Алексине, давайте народу!".
Это разнеслось от пикета к пикету. Все кричат, бегут, дошло до полковника Пушкина, он встал и на лошадь, туда же поскакал и перехватил весь свой караул. Вот отчего до нас не дошел этот шум и тревога; Аксакова разбудили, жена его очень встревожилась; из ближних деревень даже мужики сбежались с вилами и рогатинами, все кричат и бегут в Алексин.
Поравнявшись с баркой, полковник посылает к ней человека вплавь, чтобы остановить ее и тогда уже узнают, что тут "вместо французов - сухари". Всех успокоили, а наш батальон и не знал этой тревоги; я не была встревожена и спала спокойно.
На 3-й день моих родов, мы получили письмо от матушки и сестры, - они были также в страшной тревоге; враги наши из Москвы пошли на Рязань, все тамошние соседи наши уезжали оттуда. Сестра писала мне, чтобы "я поскорее приезжала, чтобы ехать в Елец"; к ним уже приехали брат Афанасий Иванович с семейством и сестра Татьяна Ивановна с дочерьми. Сестра писала, что они назначили день отъезда; если бы я даже поехала к ним из Алексина, то вероятно застала бы их уже в дороге.
После обеда этого же дня приехал к нам Нагаев, он был в Московском ополчении и сказал, что "Москву отдали, что наши войска прошли через нее, а французы вступили тотчас, что они грабят и жгут в Москве и в окрестностях". Многие из тех, кто был в Московском ополчении и имели деревни в московской губернии, очень роптали, как "скоро отдали Москву" и даже уехали по домам, в том числе был и Нагаев, у которого также потерпели некоторые деревни.
Впрочем, роптали не одни только жители Москвы. Все говорили "зачем Москва отдана", но впоследствии оказалось, что "этим спаслась вся Россия". Из самого вступления злодеев в Москву еще более повсюду высказалась милость к нам Создателя; они начали грабить церкви, но после них находили в церквах "чудесным образом" оклады с образов, - переломанные и брошенные на полу.
Образ, что на Спасских воротах, они никак не могли снять. Стреляли в него, но даже стеклу ничего не сделали. Образ Николая Чудотворца на Никольских воротах остался цел, тогда как неприятель, выходя из Москвы, взорвал всю стену до самых ворот, до самого образа. Много подобных дел совершили неистовые враги наши; страшно было даже слышать обо всем этом, но впоследствии, они были, видимо, наказаны за все свои злодеяния.
Когда мы жили в Страхове, то ловили по Оке мародеров, даже со скотиной, которую они крали. Квартира наша сделалась ужасно холодна, везде дуло, мне не было возможности долее оставаться тут; Матинька мой перевел роту в Кошкино и сам переехал в свой дом, - для меня.
На 5-й день после родов я переехала в Кошкино, очень ослабела, но все таки дошла до гостиной и можно сказать, что тут я только в первый раз увидела своего новорождённого малютку, потому что на другой день после рождения его отправили с бабушкой, которая его принимала, в Кошкино и чтобы ему было не так холодно, то его поместили во флигеле, в Елизаветину комнату.
Кормилица нашлась, солдатка нашего батальона, изрядная молодая женщина. Крестили его заочно Зинаида с Володей, на 3-й день его рождения. При себе я перевела его в матушкину комнату, куда поместила с ним Елизавету с сыном и ту бабушку, которая его принимала. Он почти не спал и все кричал, потом пошли по нем большие нарывы и, наконец, Елизавета с бабушкой заметили, что он голоден.
У кормилицы молока было мало, а она никак не хотела признаться в этом, но попробовали дать ему соску и узнали, что он точно с голода не спит по ночам. Бывало так, что кормилица тихонько давала ему соску; я была вынуждена переменить кормилицу.
Через несколько дней я поправилась. Все те, кто был у Мати в батальоне, бывали у нас всякий день, некоторые жили у нас в доме; оба Анфоровы постоянно жили у нас; Матя не отпускал и меньшего в роту, но они постоянно находились при нем. Человек, посланный в матушке, возвратился; он догнал матушку уже на дороге, она просила Матю уведомить ее, - куда ей ехать.
Нас с Матей это так расстроило, что мы не знали на что решиться; в Кошкино им невозможно было приехать, опасность не только не прошла, но с каждой минутой возрастала; надобно было что-нибудь отвечать матушке, но мы не знали, на что решиться, так что Матя, сев писать, просил Царя Небесного вразумить его, а я, села возле него и плакала.
Наконец, Матя написал, чтобы "матушка, с сестрой Аннушкой и Машей ехали и жили у Хрипуновых подольше; так как эта семья была не так велика, то по дружбе к нам Хрипуновых они, наверно, были бы им не в тягость и хотя в маленьком домике, но все бы поместились.
Николашу и Володеньку, с Андреем Андреевичем прислать к нам, в виду того, что это мальчики и, слава Богу, здоровые, но если опасность увеличится, они как-нибудь со мной уехали бы. Зинаиду, Лидию и обеих Сашенек с Феклою и Яковом Степановичем, с его детьми - отправить в Рязанскую деревню".
Грустно было нам обоим писать это, но мы не находили лучшего средства. Как ни усерден был Яков и как ни любила нянька наших детей и хорошо за ними смотрела, но все же они не будут уже под матушкиным и сестриным покровительством и сердце мое не могло быть спокойным; однако, слабость моя проходила и я выздоравливала гораздо скорее, нежели ожидала, и даже удивительно было, что огорчение не расстраивало моего здоровья, - так велико было милосердие Господа ко мне.
В это время французы грабили и оскверняли храмы Господни. Сожгли почти всю нашу древнюю столицу и вышли из неё, пробыв в ней больше месяца. Пленных врагов наших беспрестанно гнали чрез наши деревни, а злодеи эти, по выступлении из Москвы, сделались еще злее, истребляли огнем все попадавшиеся им на пути деревни и города.
Однажды, погода была прекрасная, Викулина зовет меня к себе в Страхово "обедать"; мы с Матей оба отправились к ней; туда же приехали и все наши, Савенькова с сестрой. Савеньков был в карауле, жена его после обеда поехала к нему. Я не знала как они там стоят и захотела также проехаться. Отобедав, мы все отправились туда. Подъезжаем к берегу Оки.
Какая ужасная сцена представляется нашим глазам. Весь луг на противоположном берегу, против Тарусы, был установлен телегами, коровами, лошадьми и народом с маленькими детьми; это были разорённые из-под Москвы, которые успели уйти. Все были в рубищах, лишенные почти дневного пропитания и всего имущества.
Некоторые из них были доведены до такой крайности, что и у маленьких детей их, кроме одной рубашки ничего не было и покуда ее сушили, ребенка не во что одеть было, то его голову грели около разложенного огня; скотина от голода ревела, потому что на лугу травы совсем не было.
Из Тарусы все выезжали. Вся армия наша и злодеев наших была не более, как в 30-ти верстах от Тарусы. Тарусский городничий получил уже повеление, если "еще опасность умножится, то жечь Тарусу". Все это раздирало сердце на части от ужаса. Пробыв тут недолго, мы возвратились домой.
Спустя несколько времени, приехал к нам полковник Пушкин со своим адъютантом; он ехал в Липицы, там стоял конный полк князя Щербатова, также из нашего ополчения; он был назначен бригадным и наш полк также был под его начальством.
Матя мой поехал вместе с ним, а ко мне приехала Анфорова с Нечаевым, Савинькова же жила у меня. После обеда мы все сидели в маленькой гостиной, Елизавета моя вызывает потихоньку Савинькову. Та входит встревоженная; спрашиваю ее, - зачем она выходила, она мне говорит, что Елизавета ей сказала, что "слышна пушечная пальба, и она выходила слушать и ничего не слыхала". Я, призваться, не поверила этому, подумала, что Елизавете "показалось от страха, она уже и прежде ночи не спала и дивилась как я решаюсь тут жить".
Часа в 3 приехал Матинька с полковником Пушкиным, и сказали, что "точно слышна пушечная пальба и что Щербатов (Александр Федорович) с полком идет к армии, заедет к нам напиться чаю".
Пушкин стал меня уговаривать "уехать из этой деревни, потому что опасность была очень близка"; вся армия наша находилась от нас не больше, как в 25 верстах и место сражения было не дальше 30 верст.
Матинька также говорил, что "я его успокою этим, что он отпустит со мною надежных 10 человек вооруженных". Приехал и Щербатов со своими офицерами. Как было тяжело смотреть на них. Люди, которые жили несколько лет в отставке, которые имели семейства, некоторые из них поседелые, ехали на поле сражения (здесь Тарутинский бой).
