Продолжение записок Анны Ильиничны Золотухиной
Наш бригадный Щербатов (Александр Федорович), выходя в поход, имел желание "отличиться"; товарищи же его шли, чтобы "защищать дома свои", - все были угнетены горестью. Многие уговаривали меня уехать; я же не знала, что делать: оставить Матю (здесь майор Матвей Иванович Золотухин) - это мне казалось невыносимо.
Ехать одной, - везде мародеры, казаки; а между тем, в Серпухове все выехали, кроме одного архимандрита, он оставался в Серпухове.
Вижу, что я успокою Матиньку своим отъездом, и решилась "ехать"; зову с собою Викулину, Савинькову (здесь все жены офицеров батальона), но те ни одна не едут, а между тем полковник (здесь П. С. Бобрищин-Пушкин) получил секретный ордер, что "если ближе будут враги наши, то идти в Тулу".
Пушечные выстрелы были слышны беспрестанно, и час от часу становились слышнее; ужас более овладевал нами. Вечером Матинька с товарищами своими пошли пройтись, я осталась одна и, вообразив все обстоятельства своей горестной разлуки с милым Матей, чувства оставили меня; когда я опомнилась, Матя сидел возле меня и все его товарищи помогали мне.
Матя, видя мою невыносимую скорбь, пожалел меня, отложил отъезд мой до 25 числа, день Сергия-чудотворца, и меня облегчило его обещание.
В день Сергия-чудотворца мы получили известие, что "наши бьют французов и гонят"; стала я упрашивать Матю, подождать мне ехать, он согласился оставить меня с собой. В это время наш человек возвратился от матушки, и как я была рада, что не поехала, - Бог меня сохранил. Матушка со всеми моими детьми из рязанской деревни уже уехала к брату Афанасию Ивановичу в тульскую деревню, где уже не было такой опасности: от истинной души моей я благодарила Царя Небесного, что избавил меня от мученья этой тягостной поездки.
Скоро приехал к нам полковой адъютант тульского полка майора Владычина (Никанор Семенович?) Рославский, для "занятия квартир". Матя поехал с полковником Пушкиным к Владычину, предложить ему остановиться у нас в доме и просить, чтобы он и одну роту поставил в нашем селе. Владычин остановиться у нас в доме не захотел, а роту поставил в Кошкино.
Наш батальон очень рано пошел в Ламаново занимать квартиры, мы же с Матей, после обеда, проводив своего полковника и Владычина, поехали в Ламаново. С нами в доме поместились, по обыкновению, оба Анфорова и Савиньков (здесь офицеры батальона), а в бане Викулин с женой; его рота стояла в этой деревне, а Бельскова рота была в Егнышёвке; тут и полковник жил в своем доме и ему уже был прислан ордер, по получению второго повеления выступать в поход.
Всякий день мы видались со всеми и были вместе; всякий день слышны были неумолкаемые пушечные выстрелы. Признаться, когда бывало не слыхать сих выстрелов, то все боялись "не сделался бы мир" и всякий раз, как просыпались, то первый вопрос был - не слышна ли пальба? Осень была прекрасная, октябрь был хорош. По слабости своей я еще мало выходила, но тут, услышав пальбу в первый раз, она меня смутила; однако, быв близ Мати, казалось, опасность была не так велика.
По вечерам, были видны в стороне, где находились обе армии, огромные зарева; однако, опасность в наших местах сделалась уже не так велика: обе армии стали от нас удаляться, враг наш был уже не тот, как во время шествия на Москву: он не побеждал, его уже гнали.
Я стала просить Матю привезти детей, он все еще не решался. Но жители уже стали собираться в Тарусу, в Серпухов и Тулу; наконец, Матя согласился, а больше превозмогло его желание послать за Николашей и Володей с Андреем Андреевичем, и дней через 5 за ними послали лошадей.
Пестов уже перешел со своей ротой в Велегож; однажды позвал он нас к себе пить чаю; мы с Матей поехали к нему на дрожках и от него, уже в сумерки, заехали к Донскому (здесь офицер батальона); тот мне и говорит: "Посмотрите, какая у меня прекрасная спальня", где его кровать была поставлена за занавеской. Я подошла и каково же было мое удивление и радость, увидев на его кровати сидящего Андрея Андреевича с моими Николашей и Володей!
Как счастлива я была вновь прижать их к своему сердцу, после двухмесячной разлуки!
Когда мы поехали в Пестову, они приехали вскоре после нас; Викулина привезла их с собою к Донскому и они мне сделали этот приятный сюрприз. Володя с Николашей не отходили от окошка, все смотрели на караул, который стоял у нас под окном, а я все на них смотрела; как мне хотелось и других детей моих видеть!
12 октября Андрей Тимофеевич Болотов был именинник, мы с Матей на дрожках, а на других Пушкин, поехали к нему; к нему из армии приехал внучек его, Воронцов (здесь Воронцов-Вельяминов), и мы узнали от него, что "в наших местах опасность час от часу уменьшалась" и Болотов даже сказал нам, когда мы с ним советовались, что "можно и за матушкой с детьми послать".
На другой же день мы послали за ними лошадей и к Пушкину жена приехала, и он также решился писать к своим, чтобы приезжали, но Наталья Николаевна с сыном одна приехала; разочтя дни, когда матушка должна приехать, мне казалось, что она к Казанской должна быть дома; от большого желания видеть детей мне казалось, что они непременно должны приехать.
21 октября был день рождения жены Пестова; мы поехали с Матей к нему после обеда, с тем, чтобы, посидев у него, ехать уже в Кошкино, полагая, что матушка приехала и чтобы ехать к всенощной поднять в церкви образ. Мы поехали на дрожках. Проезжая мимо пикета, на котором был в карауле Пестов, мы подъехали к нему. Поговорив с ним, хотели ехать далее, но только что отъехали несколько шагов, дрожки наши нагнулись на сторону.
Мы остановились посмотреть от чего это, Пестов подошел к нам, осмотрел наши дрожки и увидел, что дрога лопнула, подвязали кое-как; Матя почти шел пешком до самого Велегожа. К Пестову приехали верхами Викулин, Донской и оба Анфоровы, с тем, чтобы с нами ехать в Кошкино, отслушать всенощную и опять возвратиться в Ламаново; наши дрожки подвязали получше и мы поехали, но отъехав не далее полверсты, дрожки наши совсем изломались и мы вынуждены были с них сойти.
Петр Николаевич поехал к Пестову за его дрожками, а мы пошли пешком; ночь была хоть холодна, но светлая; Алексей Николаевич вел всех верховых лошадей, Донского лошадь оторвалась и все пошли ее ловить, но, поймав ее, Викулин потерял нагайку и поехал назад, не захотел ехать с нами; Донской озяб, поехал вперед, остались мы с Матей и меньший Анфоров, но скоро дрожки Пестова приехали, и мы доехали благополучно до Кошкина.
Подъезжая к деревне, казалось, что в доме огонь, и я воображала, что через несколько минут я увижу матушку, сестру и своих малюток; сердце мое трепетало от радости: казалось, тихо едем; наконец, приезжаем к дому, но в нем темно, нет огня, наши еще не приезжали. Мы все перезябли, чаю с нами не было, а тут без Елизаветы своей я не знала где его найти, но Пелагея принесла немножко чаю и несколько кусков сахару.
После всенощной, Донской и Петр Николаевич уехали, Алексей Николаевич остался с нами, ужинали мы также деревянными ложками. На другой день, после обеда у нас были Болотовы и только что те уехали, как мы увидели, что наши едут.
Мы выбежали на крыльцо, не могли их дождаться и дети так обрадовались, увидев дом свой, что насилу усидели в экипажах; въезжая во двор и увидев меня и Матю стоящих на крыльце, Лида вскричала: Ах, бабушка, отец мой и мать моя тут, вот я их вижу!
Как подъехали они, то слезы облегчили меня от радости, которую я ощущала, увидев детей после разлуки. Дети все очень нам обрадовались, один Саша не узнал меня, а к Мате кинулся на руки, несмотря на то, что Матя усы отпустил; я в это время очень похудела и он не узнал меня.
Я в них во всех нашла большую перемену, они выросли все, беспрестанно то тот, то другой подходили и целовали меня; Матя ночевал тут, а по утру поехал в Ламаново, я осталась с детьми. Матя прислал в карете Андрея Андреевича с Николашей и Володей, кормилицу с Митей и Елизавету, а сам остался там.
Я думала, что через неделю, взяв с собою некоторых детей, поеду к нему, но через три дня приехал адъютант Мати и сказал, что Матя велел лошадей прислать, что им опять квартиры переменять; ему опять было приказано стоять в Кошкино, чему мы очень обрадовались; между тем погода переменялась и зима начиналась, реки становились и кордоны по Оке велели снять.
Приехал и Матинька и мы тут 8 дней прожили благополучно, в кругу своего семейства. Потом сотенный наш начальник, Бельский, позвал нас в свою деревню "на завтрак". Как мы приехали, то он показал нам ордер командира идти "в Рославль и там дожидаться приказа".
Это нас всех встревожило чрезвычайно. Приехав домой, мы приказа от полкового командира еще не нашли; дожидаясь этой "страшной бумаги", я не могла покойно спать, лежала и плакала; ночью адъютант прислал бумагу, чтобы через 2 дня выступать; тут уж горесть овладела мною и я начала рыдать, просить Матю, чтобы позволил мне проводить его до Калуги; он дал мне слово.
В ту же минуту Матя велел "к сотенным послать записки, чтобы они все рано поутру съехались". Мы встали раньше обыкновенного, можно ли спать, когда душа страдает. Все приехали, все были в одинаковом положении. К Донскому приехала жена; не зная еще об этом походе, она приехала ко мне; конечно, мы друг друга не могли утешить, но страдали вместе и плакали.
К нам приехала сестра, Надежда Ивановна, узнав из моего письма, что "у Мати поход", она приехала проститься. Сборы были таковы, что я, укладывая все его белье и платье, всякую вещь, верно не один раз оплакивала.
7 ноября 1812 года батальон наш выступил очень рано в Игнышевку, и мы все встали в 6 часов, даже дети старшие, - пятеро, проснулись "проводить папеньку". Как описать ту ужасную сцену, когда Матя прощался с матушкой, с детьми и с сестрами; сестре Анне Ивановне сделалось дурно, племяннице, с которой Матя всегда был дружнее также; дети все плакали. Меня Матя поскорее посадил в кибитку; сам сел на облучок, впереди, в санях ехали оба Анфорова.
В Тихвине мы переехали через речку, мужик вышел проститься с Матей; кругом нас были мужики совсем посторонние, но все любили моего Матю, кто только знал его и его чувство, - возможно ли мне не обожать его?
Проехав Ламаново, наш батальон дожидался Матю. Матя сел верхом, а я проехала вперед к Пушкину; проезжая мимо батальона, слезы лились из глаз моих. Приехав к Пушкиным, нахожу у них Баратова с женою. Я, как вошла, так никак не могла воздержаться и рыданья мои обнаружили всю мою скорбь; они меня старалась успокоить. Наталия Николаевна говорила, чтобы" я не огорчалась, что они идут занимать кордон по Смоленской губернии, что им не грозит опасности, но что если они пошли уже служить, то зачем на печи сидеть, они за этот поход получат ордена, и что он продлится не более двух месяцев".
Сердце мое не соглашалось с этим, и одни слезы мои были ей ответом; меня мучила уже одна разлука с милым Матей, а еще меня тревожила мысль какие беспокойства и мученья ему придется испытать в походе.
Пришли все батальоны и Пушкин поехал к ним, понесли образа и там служили молебен с коленопреклонением, но я уже не могла туда ехать, чувствовала, что я не в состоянии смотреть на это.
Они все пришли завтракать, приехала Викулина, она со мною вместе ехала провожать своего мужа; затем все батальоны двинулись, их вел версты две Пушкин, а потом воротился; Матя повел свой батальон, и мы поехали, обогнали их и, приехав в Алексин, искали квартиры, назначенные нашему батальону. Нас увидел на улице Баратов, подошел во мне и сказал, что "он только что слышал от одного офицера, что некоторые ополчения ворочены и будто и нашему велено воротиться".
Хотя мы чувствовали, что это не совсем справедливо, но надежда воссияла в сердце моем. Приехав на квартиру, мы дожидались с час своих милых друзей; боялись, так как было очень темно и везде была вода, чтобы они не промочили ног и не простудились; квартира наша была изрядная комната, довольно чистая и в ней хорошенькая передняя, в которой жили у нас Анфоровы.
Дом этот принадлежал алексинскому купцу, другую половину дома он занимал с женою и дочерью, которая уже несколько лет лежала больная, почти без чувств, ничего почти не говорит; если ей дадут есть, то ест, и то очень мало, а сама не просить, лежит или сидит, сложа руки и опустив голову.
Наши пришли и точно промочили ноги, у Матиньки ноги очень распухли. Тут мы пробыли целую неделю; подвод не было и от теплой погоды, Ока испортилась. Послали к Богданову (Николай Иванович) спросить, что нам делать; он велел сказать, чтобы "не спешили идти", между тем он сдавал свою комнату генералу Миллеру, а сам не хотел выполнить своего обещания "идти вместе с батальоном", остался губернатором, а не начальником тульского ополчения.
Все, бывшие в Алексине знакомые приезжали ко мне; все уговаривали, чтобы я не провожала далее своего Матю; он и сам несколько раз пытался уговорить меня, но я плакала, у меня сделались сильные спазмы в горле и он меня более не останавливал.
Продолжение следует