Записки Анны Ильиничны Золотухиной
Я решилась описать все, что случилось со мною, в то время, как мой Матинька (майор Матвей Иванович Золотухин), определил себя на защиту отечества. Оставив мать, сестру, которая жила с ним, меня, 8 человек детей и еще, в это ужасное время, родившегося 9 сына, он записался в тульское ополчение.
Когда враги наши были уже у Смоленска, тогда был объявлен манифест "о призвании всего благородного сословия для спасения отечества". Матя мой, никогда не избегал такого случая быть полезным отечеству и, быв даже в большой нерешимости, готов был тотчас идти в армию.
18-го июля 1812 года назначен был съезд всего благородного дворянства в Тулу. Можно ли выразить те чувства, которые волновали меня, когда мой Матя поехал туда. Быв уже 8 месяцев в тягостном положении, имея 8 человек детей, я не могла следовать за ним; с чрезмерным страхом в сердце и с большою горестью должна была я остаться и, мой Матя, ни на что еще окончательно не решился.
20 июля человек от него возвращается, привозит мне письмо, в котором пишет Матя, что "всякую минуту выходят перемены, что враги наши всё входят внутрь России, везде по пути всё грабят, жгут, храмы Господни истребляют, чтобы я ехала в Москву узнать, где 20-й Егерский полк, в котором шефом князь Шаховской (Иван Леонтьевич), друг Матин, с которым служил Матинька и прежде вместе, или, если возможно, то чтобы поместиться через внучатого брата моего, князя П. М. Волконского, в свиту е. и. в.".
Я была совсем готова ехать, с растерзанною от горести душою, но получаю известие, что "император (Александр I) уже выехал из Москвы в Петербург, а князь Волконский никогда не отлучается от него", следовательно, я не могла уже просить его о помещении моего друга в свиту; я готова уже была ехать в Москву и узнавать, где находится полк Шаховского; когда я уже совсем готова была ехать, получаю письмо от Мати, чтобы "я остановилась, что он решается остаться в ополчении".
Наш тульский губернатор, Николай Иванович Богданов, был избран начальником над всем тульским ополчением, и так как, никто не знал друг друга до сего времени коротко, то все считали, что тульское ополчение, всех лучше выбрало себе начальника.
Богданов служил всегда в артиллерии, был известный человек по многим, как говорят, храбрым деяниям, к тому же настолько счастлив, что любим многими, в том числе и моим мужем, который так любил его, что хотел остаться "при дежурстве" у него, но, признаюсь, я всегда совсем иначе была расположена к нему, не имев к тому никакой основательной причины, кроме той, что, мой Матя, всегда разными манерами старался доказать ему свою к нему привязанность, а он был к нему расположен таковым же образом, как и ко многим другим, которых я никогда со своим мужем не сравняю; но не только я, все те, кто умеет ценить людей, в оном согласятся.
Я упросила Матю и он сделал это для меня, что не остался в дежурстве. Но и тогда, начальник ополчения, сказал Мате и другим из нашего уезда, чтобы "были спокойны и были бы уверены, что тот полк, где будет Матя, пойдет последний в поход и то тогда, когда он уже сам пойдет".
В соседстве у нас Матя был довольно всеми любим, так что, когда он еще не знал, к кому в полк определится, то уже многие хотели быть у него под командою.
С полковником Пушкиным (Павел Сергеевич), от которого мы живем в 13 верстах и со всем домом которого мы были всегда в приязненных отношениях, Матя и в прошедшую милицию был вместе, но тогда только третья часть пошла, остальные были только назначены; они были оба в оставшейся части. Тут его выбрали полковым начальником; Матя, по привязанности к нему, не хотел быть в другом полку, остался у него батальонным начальником и чтобы быть ближе к нему - начальником 1 батальона.
Когда Матя мой возвратился из Тулы, я встретила его со слезами, узнав, что "все офицеры уже назначены"; адъютантом у него был старший сын Анфорова, а квартирмейстером Бельский-2-й. Так как всякий полк имел 4 батальона, то во 2-м начальником был Кулебякин, в 3-м Колезиков, в 4-м Аксаков; один Колезиков был не алексинский, а те, оба, были соседи наши, коротко знакомые и хорошие приятели.
В это самое время вся Россия была в трепете, все уезжали из Смоленской, Калужской и даже из Тульской и Московской губерний; все ехали в дальние деревни или города, больше всего ехали в Нижний и в Казань. Мы все не знали, что нам делать: беспрестанно слышим о новых успехах наших врагов, родные наши собираются уезжать, многие соседи уже уехали.
Матя решается отправить нас с матушкою, сестрою и детьми в Арзамасскую деревню. Я никак не могу решиться на это; как возможно, любя его столько, быть от него, в такое ужасное время, так далеко, не иметь о нем частых известий! Это меня ужасало.
К тому же, мое болезненное состояние, было помехой в поездке; нас всех страшила мысль о том, что мне придется ехать 500 верст в таком положении, не имея при себе бабушки. Однако, все уезжают, враги наши входят в Калужскую губернию, - это от нас уже не более 100 верст.
Матя мой едет в Алексин для набора воинов; мы все в большом страхе, не зная, что нам делать с собою; наконец, чтобы быть ближе к нему, мне вздумалось предложить, чтобы "мы ехали в рязанскую деревню"; Матя согласился, равно и матушка с сестрою.
Начали приготовляться к отъезду. Приехала к нам сестра, Фаина Ивановна, проститься, она поехала в Курск; потом Надежда Ивановна, проводя своего сына, который только что записался в ополчение и должен был идти навстречу неприятелю; она ехала в Ефремов, заехала проститься, ночевала у нас. Поутру мы были все у обедни; я не могла вообразить, как "я поеду, как оставлю своего Матю"; всю отраду находила только в мысли быть ближе к нему и чаще иметь от него известия.
Так тяжело было собираться мне к выезду из Кошкина, что невозможно описать. Матушка, быв у обедни и видя всю тоску мою, любя меня, сжалилась над моим положением и ей пришло на мысль, взяв всех моих детей с сестрою, ехать в рязанскую деревню, а мне тут остаться, покуда возможно.
Луч надежды облегчил мою горесть, благодарность моя к матушке неизъяснима, но опять грусть, согласится ли на это мой Матя?
Однако, я послала к нему, написав, какую матушка мне делает милость, видя мою грусть. Между тем опасность, час от часу, умножалась. Матинька сам приезжает в нам из Алексина, соглашается "оставить меня, покуда возможно". Думали, что полк наш будет стоять у Серпухова или в Серпухове, поэтому он предложил мне переехать на это время к Анфорову, и если опасность увеличится, то Анфоров, заложа своих лошадей в мою карету, поедет со мною в ту же деревню, куда ехали наши; мы в их приязни всегда были очень уверены и оба сына их были препоручены Мате.
Матушка собиралась ехать. Матя остался проводить ее. Матушка с сестрой, Анночка, Машенька и Лидинька сели в линейку; Николаша, Володинька с Андреем Андреевичем в кибитке; Зинаидочка, Сашенька, обе со своими няньками, в коляске; в других кибитках девки.
Сборы были так грустны, что мы все не знали, что укладывать, а что оставлять; все платья мои и даже всё, что нужно и было заготовлено для моего будущего ребенка, все отправили, а шубы, даже матушкины и детские, все остались.
Как горестно было мне отпускать милых детей моих, это один Бог знает, и всякий, кто расставался с такими милыми сердцу, с такими, можно сказать, неосмысленными малютками своими, тот только и может постигнуть всю горечь этой ужасной разлуки; но, по крайней мере, я знала, что "они едут в свою деревню, под покровительством матушки и сестры, которые их любят как нельзя больше и, дети к ним привязаны, почти столько же, как и ко мне".
Расставаясь со мною, только старшие плакали, а остальных занимало то, что "они едут", и все были уверены, что через неделю я приеду к ним. Когда экипажи были поданы, то слезы мешали нам выразить наши чувства. Они поехали, Матя проводил их; некоторые из меньших как сели, так и заснули; казалось, когда я потеряла их из вида, то чувства мои онемели, но Матя возвратился и, увидя его возле себя, я успокоилась.
Матя должен был снова ехать в Алексин. Некоторые из соседей наших остались у меня, чтобы мне не быть одной; мы с Матей уже решили, что "покуда он в Алексине, - мне не ездить в Анфорову, но жить дома", а на случай, ежели неприятель подойдет к нам ближе, а наши лошади все еще будут с матушкой и детьми, то в соседстве у нас есть большая деревня, совсем незнакомого нам помещика, но мужики которой так любят нас, что на дворе у себя держали 6 лошадей, чтобы всякую минуту быть наготове запрячь их мне в карету, если мне нужно будет скорее уехать от наших врагов.
Как описать ту пустоту в сердце и то горестное чувство, которое я испытала, оставшись одна, по отъезде матушки с детьми и когда мой Матя поехал в Алексин. Соседи мои также уехали и я осталась одна в своем большом доме. Всякое местечко напоминало мне мою разлуку с ними. Заслышав малейший шорох, мне казалось, что кто либо из моих малюток бежит ко мне.
Тоска до того одолела меня, что я не знала, что мне делать: призываю Елизавету свою, велю ей принести со всем с постель своего маленького к себе в комнаты, думая, что хотя он займет сколько-нибудь пустоту комнат, но я обманулась, - пустота была в душе и сердце, кто же мог ее заменить, - без Мати и детей моих.
Я не могла войти в комнату, где дети жили. Наконец, я почувствовала такую грусть, что боялась дольше оставаться одна, послала просить одну из ближних соседок, Широкову, к себе; она приехала и тем утешила несколько мою скорбь.
Через 4 дня приехал мой Матя и пробыл у меня 3 дня. В это время возвратились лошади от матушки и я получила письма, в которых она сообщала мне, что "они доехали до деревни благополучно"; я от всей души поблагодарила Царя Небесного за его покровительство им. Матя мой опять поехал в Алексин, а на другой день и я уже поехала к нему.
Он видел, что тут мне больше не достанет сил жить одной; это время я беспрестанно была в страхе, потому что неприятель был очень невдалеке от наших мест и уже подходил к Москве.
Впереди же шла наша артиллерия. Мародеров везде было множество. Казаки, которые также уезжали из полков и во многих местах пугали, что французы близко, велели жечь селенья, а сами грабили, - одним словом, ужас был со всех сторон. Везде по деревням караулы, везде по ночам перекликаются. Жутко бывало по ночам, особенно, когда сердце преисполнено грусти, к тому же и мое болезненное состояние препятствовало мне спать.
Уезжая в Алексин, я оставляла дом свой с совершенно спокойным духом, оттого ли, что одной в нем очень было несносно, или оттого, что я ехала к своему Мате. В карету посадила я с собою свою Елисавету с ее ребенком; я боялась остаться одна, чтобы грусть не овладела мною; и между тем как вся домашняя прислуга и Широкова, оставшаяся проводить меня, прощались со мною со слезами, я поехала довольная и спокойная.
Подъезжая к Алексину, мне встречается Баскакова, ехавшая из Алексина, останавливается, выходит из своей коляски, подходит ко мне бледная, встревоженная до крайности и первым долгом сообщает мне, что "она едет в степь и что меня, мой Матя, не дождется, что он пошел уговаривать бабушку, чтобы она ехала со мною в степную деревню, что здесь нет возможности оставаться, всё в опасности, Москва взята злодеями, Тула в опасности; губернатор отправляет все свое семейство в Ефремов и она едет уговаривать сестру свою, Викулину, чтобы она также оставила мужа и ехала бы с ней, что даже муж велел ей приехать в Алексин за тем, чтобы уговорить ее ехать непременно".
Услышав все это, я чрезвычайно огорчилась, думая, что "завтра же мне придется оставить Матю, оставить в такое опасное время и ехать, в моем положении, одной с людьми за полтораста верст". Говорят, что "Тула в опасности", а мне придется через нее ехать; дети мои и матушка находятся в Рязанской губернии хотя и в ста верстах, но все же казалось опасно оставаться им там, так как "враг идет, как говорят, на Рязань".
Приезжаю в Алексин, нахожу друга своего гораздо спокойнее, нежели воображала. Он мне говорит, что "рассказывают, будто Москва взята, а достоверно никто не знает"; губернатор отпускает жену и детей, но еще не отправляет их, что мне еще нельзя ехать от него завтра, а необходимо предварительно отдохнуть и узнать, куда им назначат идти; бабушка не соглашается ехать со мною в степь, но это меня не беспокоило, я совсем забывала в каком положении я нахожусь.
Грусть по поводу "разлуки с Матей", превозмогала всю тягость и опасность моего положения; все бывшие тут знакомые мне дамы пришли ко мне, все сокрушались на счет "моего положения", одна я была покойна на этот счет, один Матя занимал меня, я только и думала как мне расстаться с ним, как перенести это, проживши 12 лет с ним спокойное время; недельная разлука с ним была мне тяжела до крайности, а теперь казалось, что "если я оставлю его в это опасное время, - то уже более никогда не увижу"; эта мысль меня ужасала.
Тут к нам приходили почти все те, которые не только были у Мати в батальоне, но и все бывшие в нашем полку. Многих жены были тут и все они навещали меня.
Я познакомилась с теми, которых я не знала в Матином батальоне, но таких было мало. Из сотенных один Донской был мне незнаком; увидев его и узнав, что жена его в таком же положении, как я (т. е. беременна), от всей души жалела ее. Казалось, ей было еще тяжелее меня; я все еще была с Матей, а она находилась в 40 верстах от своего друга, но на другой день он получил записку от сестры, которая была с его женою, что "она благополучно разрешилась от бремени".
Радость его была так велика, что все, кто видели его, радовались вместе с ним тому, что в его семействе прибавилась еще одна малютка; пришедши к Мате, он подал ему записочку и не мог почти ничего сказать от волнения.
Я пробыла в Алексине 2 дня; первый день никуда не выходила, но все знакомые перебывали у нас; до нас доходили самые разноречивые слухи. Перед вечером, не помню кто сказал нам, что "проехал один генерал и сказал, что Москва взята", но сочли, что он изменник, который хочет только потревожить всех, даже сожалели, что городничий не отправил его к губернатору в Тулу; в других же местах почта и дороги были везде захвачены неприятелем.
В это время курьеры из нашей армии ездили все через Алексин. Проезжали еще какие-то люди и сказывали наверно, что "Москва не взята, но что англичане и сербы, быв с нами в союзе, вступили в нее для защиты"; а между тем, из Москвы, все уезжали, даже в Алексин приехало много купечества, но все они выехали из Москвы 30 августа, тогда наши враги не были еще в Москве.
Вечером, часов в 8, полковник (здесь Пушкин) присылает к Мате, чтобы "он к нему сейчас пришел". Матя пошел, а я осталась в страхе, не зная, что значит все это, но Матя скоро возвратился, сказав, что "велено по Оке держать кордон, что ему с батальоном приказано стоять в Страхове, в 2 верстах от нашей деревни".
Узнав это, я просила Матиньку, чтобы "и мне ехать с ним в Страхово и пробыть там сколько возможно".