1231 год. Весна. Монгольские войска в Северном Китае наступают тремя группировками. Западной нужно выманить двести тысяч цзиньцев, из крепости Тунгуань на равнину, с её последующим удобрением. Войска возглавляет Субедэй-Багатур, самый сильный полководец монголов. Которому предстоит убедиться, что..
Всегда есть кто-то сильнее.
Продолжение. Предыдущая часть (и чужие ноги) топчутся ЗДЕСЬ
Общее начало ТУТ. Подписка на ТЕЛЕГРАММ, ТЕЛЕТАЙП.
Музыка на дорожку
Если высшие, не слышат низших. Кто сказал, что они наверху
У людей много бед и причин у бед много. Болезни, стихии, рок. Старость, увядание, бренность. Телесные немощи, душевные скверны. Ограниченность сил, непредсказуемость ближних. Обстоятельства над которыми мы не властны. Происходящее под Небом располагает к смирению находящихся на земле. Да и что может мнить о себе пар, на короткое время оживляющий глину. И тем не менее, мнит он о себе многое. Самомнение не единственная из человеческих бед. Но губительнее её не бывает. И если увидишь как кто-то (где-то) возносится, там вскоре не на что будет смотреть.
Самомнение разрушает всё, разрушает всякого.
Разлагает человека, разъедает отношения. Семью. Дружбу. Опрокидывает сообщества, разрушает царства. Последним особенно от него достается. Все государственные сложности (все!) вызваны самомнением служащих государства. Царство может пережить всё. Вторжения захватчиков, неурожаи, наводнения, нестроения, мятежи. Затянувшуюся на трехлетие непогоду. Всё равно жизнь сильнее. Разрушить её нельзя. Рано или поздно солнечный луч пробьется сквозь фиолетовую густоту тучи. И обогреет всех, открыв небесную синеву для ликующего взора. Всё наладится.
Если только самомнение не поселится в душах.
Спасения от него нет никому. А если самомнением грешат начальствующие, то никому вовсе. В их стороне. И обратной связи в ней, не наблюдается тоже. Все нестроения государств происходят от её нарушения. Где обратная связь хороша, дела процветают. Где есть, идут. Где слаба, идут плохо. Где обрывается, идут во вред. Жизнь останавливается. Воцаряются брезгливость, напыщенность, чванство. Искривленные губы, сморщенные носы. Презрительные усмешки, брызгание слюной, шипящая злоба.
Слова нельзя сказать.
Тут же зашепчут доносчики, побегут стражники, оживут палачи. Угрозы посыплются, расспросы. Все не по теме.
Ты зачем! Ты откуда! Ты кто!
Не твое собачье!
Губы вытри! Чего нос свой сопливый суешь! Кто подослал! На какие деньги! Против меня! Взять его! Сгноить! Уничтожить!
Убить его! Убить их! Убить всех!
Всех бы самомнение перебило.
Кабы бы не зависело целиком от всех. Хотя и тщится вывернуть, будто это от него все (и всё) зависят. Хотя.. кто он без нас, можно сказать про любого тирана. И почему (тогда..) ведет себя так, будто нас нет. Но говорить чего-то бессмысленно. Нет в тиранических сообществах обратной связи. А кто пытается до кого-нибудь достучаться. Добьется, что ему по чему-нибудь постучат.
Все столпы земли, вся ей основа.
Торговцы, воины, землепашцы. Только заикнись про чрезмерный гнет, завышенную подать и нераспорядительность приказаний.
Не рассуждать! Молчать! Делать, что сказано!
Кричат сверху в ответ.
Обращаясь не к человеку. И не к собаке. И не к скоту даже. А к вещи. После чего и придушат по темной злобе. Сослепу. Таково самомнение, таково лукавство, такова ими рожденная тирания. Все ломают, всех губят, себя в том числе. Одни равнодушные выживают, которым на всех плевать. На тиранов в первую очередь. Они то и воплощают в жизнь распоряжения и мероприятия. Бессмысленность, бессодержательность, глупость. Решения сложностей, создающие больше сложностей, чем нужно было решить.
Несуразность, несерьезность, откровенный бред и прямой вред.
Снисходят с важностью небесного откровения. А навязывают их настырно и нетерпимо. С поспешностью вора, мошенника и соблазнителя чужих жен, норовящих поскорее завершить дельце. И даже если найдется, кто снизу о чём то говорит. Наверху не найдется никого, кто чего-то услышит. Сродни человеку запустившему болезнь. Вроде мужчины, держащего женщину в черном теле. Когда погибала Империя Цзинь, в ней не было обратной связи.
Как и в других империях, которые погибают.
К нам едет ревизор
Чем меньше желания делать, тем больше желания проверять.
Как же утомляла проверками Столица. Один за другим наезжали генералы-инспекторы, просто инспекторы и просто бездельники из Кайфына. Порой никак не согласующие своих действий. Один проверяющий прибывал на место, где еще пребывал другой. Заставляя кормить еще и его прожорливую свиту, к досаде и стенанию интендантов. После смерти Мухали (1223 г.) и установления относительно мирного времени, частота проверок и количество проверяющих возросли кратно. Несколько Департаментов осуществляло надзор за состоянием войск. В каждом хватало чиновников.
И у каждого родственники имелись.
Войска инспектировали: Цензорат, Штаб военной стражи, Служба 4-х направлений, Арсенал, Департамент депеш, Верховный тайный совет, Карательное ведомство, Коллегия по редактированию государственных актов, Комиссия по проверке кадров. Не говоря об Императорских посланниках с особыми (и чрезвычайными) полномочиями.
Проверяли всё, проверяли всех, проверяли по всякому. С началом проверки останавливалась жизнь. И вся жизнь превратилась в проверку.
Начавшись с мелочей, инспекции сделались бичом войска.
Стреножив его словно коня. Повседневная деятельность и самостоятельность командиров ограничивались. Новые и новые действия входили в число проступков. Строгость взысканий росла. Чтобы ни за что не отвечать, проще было ничего не делать. Придирались ко всему, на ровном месте. Мелочи раздували до небес. Иные недостатки выдумывали сами, сами с ними борясь. Оправдывая тем чрезмерное финансирование и раздутые штаты.
Чего только не проверяли инспектора.
Пропорции знамен, гармонию иероглифов. Мешки с овсом, отары с овцами. Размеры сапог, цвет сандалий. Постельную кромку, узлы на тесемках. Блеск медных котлов, мерцание тусклого золота. Генерал-Инспектор не стеснялся копаться в солдатских вещах, распекая командиров за несоответствие наличного разрешенному. Те оправдывались как могли и писали отчеты. Можно сказать, что на некоторое время, вся служба свелась к их написанию.
Переписку никто не читал, но вели её основательно.
Особенно ценились солдаты умеющие читать и писать. Всю писанину офицеры сваливали на них, а те и рады. Лучше прохлаждаться в шатрах, чем мести пыль на зное или собирать в кубики снег. Чем занимались par excellence их сослуживцы по гарнизону и товарищи по несчастью. Проверяющие были разными людьми и вели себя по-разному то же. Нахально, резко, деловито или чванливо. Но вообще поведение было показным.
Даже если себе в этом не признавались.
Обнаружившие нарушение усмехались, замолкали торжественно или строго. Провинившиеся солдаты бледнели от страха. Проштрафившиеся офицеры краснели от стыда. Генералы ревели, обещая принять меры. И всё до бесконечности повторялось. Менялись лишь люди. Хотя ощущение самозванства сквозило во всех. Все понимали, что занимаются бессмысленным делом, получая за это осязаемую мзду.
Что и мирило с действительностью.
Чем содержать дармоедов, целую армию можно было нанять. Но система сложилась, и изменять её значило отменять сложившийся порядок вещей. На что ни снизу, ни сверху не имелось ни сил, ни воли. Так всё и катилось к краху своим чередом. Войска стояли в крепостях, инспекции блуждали по гарнизонам, успокаивающие отчеты читал Двор. Пока государство пожирало само себя и даже сознавая губительность действий, не могло отказаться от них.
Могло лишь требовать невозможного.
Армии вязали ноги, требуя обогнать монгольских лошадей. Вязали руки, требуя перестрелять монгольских лучников. Затыкали рот, ожидая обнадеживающих отчетов. Завязывали глаза, предлагая увидеть неразличимое. Что могло ждать это запутанное, косное, безмолвно-мычащее войско в столкновении с действительностью. Противником настойчивым, деятельным, беспощадным. Что всегда учился и поднимал цели. Поощряя настойчивых и повышая лучших.
Когда уставший генерал желал насолить Инспектору.
Последнего отправляли проверить особый войсковой лагерь. Где квартировал Ваньян Чен Хо Шан со своими головорезами. И привыкшие видеть подобострастие и опаску, те попадали в другой мир. Мир союзнических войск, не вполне напоминавший регулярные части. Отличный от них всем.
Во-первых Генерал Чен был фамильным принцем.
Поучающего (снисходительного) тона ни от кого не терпел. Как и требовательности от каких-то там служащих. Стоило инспектору раскрыть рот с укором или просто выказать вид вызывающий. Генерал Чен тут же вытягивал плетью по наглой роже. Приказывая голосом больше напоминавшим рык:
Ты. Пойдешь. И доложишь. Своему непосредственному начальнику. Что надерзил Представителю Царствующего Дома. Пусть тебя накажут соответствующим образом. А меня (соответствующим образом) известят.
И проверяющий переставал существовать для Генерала Чена.
Спешно унося ноги. Коня (за наглость) у него отнимали преступные типы, которыми кишел вертеп. Какой только сброд не обитал здесь.. Чего можно было не ожидать от этих людей. Лагерь походил на стойбище кочевников, разбойничье логово, лежку волчьей стаи. Степняки, пройдохи, клейменные преступники, прожженные бродяги. Лица отпечатавшие пройденный путь и совершенные преступления. Головорезы все как один. Ни один не отводил взгляда. Глаза испытующие, умные, повидавшие многое. Многих..
Жесткие, колючие. Заглядывающие в самое нутро, в самую душу.
Столичный инспектор чувствовал шкурой, что не может приказать ни одному из них чего-то. Что (не защити должность) сам мгновенно станет каждому из них слугой. Дутая напыщенность и показное мужество здесь испарялись. А солдатня как придется себя вела. Командиры не донимали её, в свободное время.. Кто храпел на траве, положив под голову уставную (немыслимо!) сумку, кто кидал (запрещено!) кости. Иные баловались чайком. На вопросы отвечали сдержанно, сохраняя достоинство и не переходя граней.
Покажи сумку!
Не покажу.
Почему!
Моя, потому что.
На возмущенно-вопросительные взгляды, их начальники разводили руками. Сумка то его.. Показывать не хочет. Честный человек, частная собственность.. Чего ты к нему привязался. Ему жить осталось три дня. Вечером выступаем.
Никаких доносов не хотелось писать.
От лагеря веяло смертью. Пожарищами, мокрым железом, кровью, потом, естественным ходом вещей. Где мужчина сам себе хозяин под Небом. Не позволяя притрагиваться к душе чужой мысли, а к телу чужой руке. Тронь такого.. Тронь его женщину.. Тронь его вещь.. Переступи без разрешения порог его дома.. Еду его забери.. Границы нарушь..
Генеральский зверинец напоминал стаю.
Подчиняясь вожаку не по страху, но признавая за ним большую силу и ум. Здесь особь выносливей и сильней дольше жила и шла дальше. А у проверяющих подгибались колени, к горлу подступал ком, глаза увлажнялись. А командный тон обращался в мышиный писк.
И только при появлении Генерала всё замолкало.
А душа дыбилась как запряженная лошадь, увидавшая тигра на тропе.
Стыла кровь, скулили мысли. Хотелось убегать и бежать дальше. В самом Кайфыне ужас и оцепенение сохранялись, стоило воспоминанию ожить. Из пальцев выпадала уже готовая к доносу кисть. Там было все сильнее, все живее, все страшнее. Всё как в жизни. Всё как у монголов. Неслучайно именно эти люди уже два раза побили их. И собирались побить в третий.
Невзирая на Великого Командира.
Битва в долине Дао-Хой-Гу
Командир, что только доводит приказы, называется вестовым.
Никто не ведал о чем он думает. С вышестоящими, Принц замыслами не делился. А нижестоящие привыкли выполнять его приказания, а не обсуждать их, действуя немедленно и беспрекословно. Генерала боялись, трепетали. Но нельзя и сказать, что его не любили в войсках. Он принадлежал к породе, о которой солдаты больше молчат, а офицеры больше слушают. Признавая за строгостью - справедливость. А за молчанием - широту ума, нежели его отсутствие. К тому добавить, что и корпус Чена вырос из ничего.
Принц смастерил его из бродячей рвани.
Собранной со всего света парши, которой другие военачальники брезговали. Степные беглецы, китайские дезертиры, недобитки тангуты. Все, кто потерял предыдущую жизнь и не нашел себя в следующей. Не опустив притом рук. Четыреста человек изначально. Не все головорезы, все разные, всем нечего терять. Других войск грубияну (забывшему о почтительности) не дали. На него смотрели недоверчиво при Дворе. И побед его боялись больше, чем своих поражений. А Ваньян Чен Хо Шан - единственный генерал Империи, который монголов бил. И не единственный раз, а трижды.
В списке грозных воителей.
Чьи имена созданы противостоянием с Монгольской Державой. С ним сравнятся, разве что Джалаль ад Дин и Бейбарс. Но и их его масштаб затмевает. Джалаль ад Дин бил посредственных полководцев и второстепенные части. Бейбарс воевал с ограниченными силами времен надлома. А Ваньян Чен Хо Шан гасил звезды, когда они светили всего ярче. Завершив страшную жизнь ужасной смертью. Более всего он похож на Аэция, что также не пришелся ко Двору, оставаясь его единственным спасением.
Все-таки Империи валятся не на пустом месте, а потому что пусты.
Четыреста бродяг, спаянные совместным кровопролитием и дисциплиной, первоначально выступали в качестве вспомогательных войск. Пожарной команды, бросаемой на самые опасные участки фронта. Прежде всего в шатающиеся крепости и гарнизоны. Чья распустившаяся солдатня почти не слушала бумажных командиров. Готовая сломаться, сдаться, отдаться, лишь бы не драться с врагом. Люди Принца приводили гарнизон в чувство. Отбивали штурма. После уходя в новое место, прихватив способных воинов и казну.
Трусам деньги не нужны, всё равно деньги у них отнимут.
Численность росла. После побед в Да-Чань-Юани и Вэй-Хой-Фу повалил поток добровольцев. Заставляя Двор и Старших Генералов (Хэда и Пуа) скрежетать зубами и кисло радоваться. Всё, что они могли. Генерал Чен к своим солдатам не пускал никого. Ни с какими мероприятиями, ни с какой дурью. Но и солдатам приходилось не сладко. Их учили всегда, по-настоящему, строго. Уроки принимала война, а не отправляет на пересдачу.
Солдат учили держать строй, но перед этим учили молчанию.
Одно и второе, слабое место китайских войск. До самозабвения трудолюбивые, до крайности выносливые в быту, способные терпеть исключительные лишения в жизни. Ханьцы немедленно теряют голову при опасности. Обуреваемые внутренним ужасом, они не присматриваются к внешним. Которые в ближайшем рассмотрении, не так и страшны. Еще и рассказы у вечерних костров, с приметами.. Плохой знак! Знак хороший! Не солдаты, а девки на выданье. Настоящий полководец их строго-настрого запрещает.
Но кто удержит войска, предавшиеся панике.
Хватало трех слизняков раззявивших пасти, чтобы с места срывался весь строй. Часто монголам было достаточно засветить на пригорке бунчук. Трусы начинали вопить, сердца воображали будущие терзания, а ноги сами бежали навстречу им. Страхи робких сбываются не потому что судьба, а потому что страхи. Учеба начиналась с того, что все набивали в рот камни. Речную гальку, заставлявшую дышать ровно, глубоко, видя мир трезво. Смотреть заставляли на знамена. На занятиях, командиры лупили зевак палками.
Туда смотри! Туда! Не на него! Не в себя! Не под ноги! На знамя !
Знамя реет, значит всё в порядке!
Ревели свирепые глотки.
Не без сальностей и ругательства, принятых у военных. И даже посмеяться было нельзя, хотя иногда хотелось. Вокруг золотого знамени, строй собирался быстро. Десять-шестнадцать линий, на любой местности, не прорвешь. Каждый знал место. В первые ряды ставили старых, надежных солдат. Таких же в задние. Внутри бурлила мятущаяся масса новобранцев, вынужденная держать оборону в силу вещей. И постепенно, как птенец в яйце, обретавшая прочность.
Офицеры умели седлать любой рельеф.
Обходя гиблые места. Солончаки, болота, голую степь. Просторные равнины без холмов и балок, позволявшие стремительным монголам окружать. По возможности позиции выбирались на солнечных возвышениях. Высоты спереди и сзади занимались, лишая противника обходного маневра. Заставляя атаковать в лоб. От стрел прикрывались щитами, а собственные лучники отражали залпы. Китайцы столь же метко как монголы. Но бить могли, и этого часто хватало. Вдобавок у Генерала служили степняки, владевшие наукой с детства.
Особое внимание уделялось коннице.
Вернее преодолению страха перед ней. Для этого Генерал Чен показывал наглядный пример. Снисходя (редкий случай) до объяснений сам. Войска выстраивались в несколько (чащи три) плотные колонны с длинными древками без наконечников. Следам штатные пастухи гнали на них табуны. Со ржанием, пылью, свистом, и чем еще берут степняки. По странности, даже разогнанная, напуганная лошадь предпочитала не переть прямо. Вожаки уводили конные массы в оставленный между колоннами просвет.
В бою половину из них, можно было (бы) достать копьями.
А для большей доходчивости, часть коней гнали прямо на строй. Где они увязали в пехотной массе, неспособные проломить линий. Без потерь не обходилось и некоторые скакуны попадали прямо на стол. К солдатской радости. Солдат всегда голоден. Солдаты сожрут всё. Ранними вечерами, когда закатное солнце заливало поля, Генерал объяснял уставшей пехоте:
Никогда! Никогда. Монгольский командир не погонит коней на копья! Вам мало чего угрожает, пока вы держите строй. Пока вы его держите. Но если вы побежите.. Все эти табуны понесутся за вами. А кони быстрее и лучше людей бегают, и вообще.. соображают.
Развалившиеся на траве солдаты мотали на ус.
О сознательности отдельного, чудес (ну почти!) не бывает, не приходилось говорить. Но Генерал Чен создал единственные части поздней Цзинь, в которых у людей возникло чувство локтя.
Были е еще обстоятельства.
Которые он припас напоследок, не делясь ни с кем. И когда Субедэй-Багатур привел в долину Дао-Хэй-Гу три тумена.
Его там уже ожидали.
Полная глазница смотрела на чернеющие холмы.
Пустая ощутив западню, пронзала болью. Как там в стране булгаров, где остались его здоровье и молодость. Не говоря о людях. Да и кто о них думает, говоря честно.. Он думал. А Джэбэ всё-таки был дураком. Умного человека Пикой не прозовут, да и Чингиз над всеми смеялся. Перед Субедэем открывалась равнина, припертая возвышенностями слева и с тыла. Враг уже ждал, расположив боевой порядок. Стройные колонны пеших с большими щитами. И горстка конницы, маячившая на фланге.
Слишком небольшая для того, что он знал о противнике.
Будь его воля, он повернул бы прямо сейчас. Не мешкая. Но, когда это полководцы исполняли свою. Не приспосабливаясь к обстоятельствам и дуракам-царям, их создающим. Он не мог уйти просто так, не пролив крови. Настала пора тюркской молоди, набранной в Семиречье. Джигитов собрали в тысячи и погнали вперед. Первые ряды начали кувыркаться не дойдя до противника. Следующие падали через их тела и туши.
Атаку прекратили немедленно.
Молодцы вернулись к туменам. Несколько сотен корчились на равнине. И к ним медленно, не спеша, подходили отделившиеся от строя китайцы. Деловито, размеренно перерезав всех. Их товарищи наблюдавшие за расправой рыдали, грызя от бессилия кулаки. Тюрки отличные воины. Превосходные наездники, отважные бойцы. Тюркский батыр не ведает страха. Распаленный схваткой не видит крови, забывает про боль. Один на один одолей, попробуй. Но в хладнокровии монголам они уступали. Часто (ох часто) действуя на горячую голову. Говоря попросту пороли горячку.
Тот, кто командовал китайцами сейчас, именно на это рассчитывал. Сперва разбросав по равнине шипы, а после набросившись на обездвиженных. Его воины-мясники потрошили раненых, желая вызвать ярость, гнев и обыкновенное человеческое сочувствие. Кто может остаться в бездействии, слыша как беспомощные визжат и плачут. И видя из-за чего.
Он мог.
Бесстрастно взирая на мольбы десятников и сотников из канглы и кипчаков. Заламывая руки, они умоляли позволить им, расквитаться за друзей и братьев. На что конная стража приводила в чувство пинками и плетьми. Когда в глазах удальцов заплескалась осмысленность, он подозвал всех. Кряхтя сполз с коня. Израненный, пожилой человек, нуждающийся в поддержке, никого не оставил безучастным. Несколько рук тут же почтительно поддержало.
Рахмет жигит (благодарю ребята). Рахмет.
Сказал он ломано.
И начал загибать пальцы, перейдя на гортанный, отрывистый, монгольский тон. Его бесстрастно доводил переводчик.
Этот человек умен. Нас уже ждали. Смотрите, что будет дальше. Половину сил мы положим в атаках, толком не дойдя до противника. До их линий доскачет десяток-другой израненных недобитков. Их освежуют там же. Лучники не помогут. Они бьют с холма, и их стрелы летают дальше.
Кто не верит. Попробуйте.
Часть командиров сорвалась с места.
Есть в нетерпеливости черта, губящая всех кто её разделяет.
Навязчивость мысли на чем-то одном.
Необходимость добиться желаемого здесь и сейчас, во что-бы то ни стало. Отыграться немедленно! Помешательство, зуд, делающие человека игрушкой переживаний, обстоятельств и тех кто за ними стоит.
Которые не всегда люди.
Под Козельском, Бату в подобном застрянет. Будет тысяча за тысячей кидать на стены людей. Обескровит начисто личный, кипчакский тумен, положенный ему как Царевичу-чингизиду. И спасенный лишь своевременным подходом кузенов (Кадана и Бури) всё-таки добьется вожделенной цели. Обменяв тысячи воинов и уважение родственников на городишко. Чье название без него, никто бы никогда не узнал. Таково лукавство, такова злость..
А Субедэй придержал молодцов. Человек пятьсот одержимых местью попробовали пристреляться. Пока половину из них не перебили с холмов.
У него там такие же
Объяснял Субедэй возвратившимся.
Еще есть стрелы, разрывающиеся огнем. Урон от них небольшой. Но они вызывают панику в конях и людях. По нам не бьют потому-что ждут, когда втянемся посильнее. После отрежут отход и всех передавят
Скорее всего..
Он обвел внимающих оставшимся глазом.
Скорее всего, наши табуны уже захватили. Я бы так и сделал.
В подтверждении слов примчался гонец.
Чжурчженьские латники появились на бродах внезапно, отогнав заводных коней и овечьи отары. В безупречной логистике монголов было одно уязвимое место - запасной конь. Генерал Чен не мог им не воспользоваться. Предстояло отступать впроголодь, а отступать предстояло. Субедэй им не лгал. Не обязательно слушать людей, но люди должны видеть, что услышаны.
И что с ними честны.
Потеряв людей и коней, тумены развернулись. Сунский летописец напишет об этом бесстрастно, ГАН МУ:
Царства Гинь Генерал Ваньянь Чень-Хо-Шан разбил Монгольского Генерала Субута в долине Дао-Хой-Гу.
Субедэй-Багатур примет ответственность на себя. И предложит меры, которые будут услышаны. Потому-что в побеждающих обществах есть обратная связь.
Генерал Чен взирал на организованные вереницы, ручейками уходящие вдаль. Он всё понял, этот человек. Что уходил последним, наблюдая с коня. Здоровый глаз сиял любопытством. Пустая глазница зияла усмешкой. На него смотрели с интересом, изучая повадки. Как опасного, диковинного зверя, которому при всей свирепости человеком не стать.
Это была победа. И эта победа была лебединой песней.
Из Кайфына толком не ответили на реляции. В очередной раз предпочтя не заметить опасного для себя человека, чья страшная жизнь приближалась к страшной смерти. И он понял, что уже ничего не спасти.
И нужно спасти кого можно.
Расходимся. Каждый сам за себя.
Объявил войскам Генерал Чен.
Привыкшие к беспрекословному подчинению, они промолчали. Интенданты разделили казну. Всем поровну, всем своя доля. Каждый получил причитающееся и растворился в жизни. Остался только он. Обреченный. Последний великий генерал великой страны. Понимающий её (и свои) силу и слабость. Его Учитель, Генерал - Ваньян Цзунхао, повел бы войска на столицу. Взял город, разогнал Двор. Отстранил бездельников, изображающих деятельность. Трусов, подделывающих храбрость.
У него хватило бы на это характера.
Мужества жить, а не умирать, которое всегда больше. Умереть может каждый дурак, жить попробуй, - повторял Цзунхао и был прав.
Мы всегда меньше своих учителей, какими бы большими себе не казались.
Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ
Поддержать проект:
Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)
Яндекс деньги 410011870193415
Карта 2202 2036 5104 0489
BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w
ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc
LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU
DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC
ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u