1231 г. Лето-весна. Поражение Субедэя, в очередной раз не позволяет проникнуть в Цзинь с Запада. Монгольская верхушка в замешательстве. Неудача заставляет изменить замысел.
И заменить полководца.
Продолжение. Предыдущая часть (и обратная связь) отсутствуют ЗДЕСЬ
Музыка на дорожку
Хочешь хороших отношений с людьми, хорошо относись к людям.
Говорят, наши ноги сами ведут нас в наши места. Спорное утверждение, как и другие истины, подобные ему. Порожденные скорее человеческой утробой, чем человеческим умом. Все эти поверья и басни, живущие в народной толще, плодящиеся в ней. Знаки, приметы, ощущения, сны. Всё-таки у страны душа бабья, хотя государства и создают мужи. Не случайно Поднебесная говорится (и пишется) в женском роде. И живет она больше природой, нежели смыслом.
Неразумно и отрицать сходу всю темноту. В конце-концов, не ум, а утроба выносит нас на свет. А значит есть что-то, и в её убеждениях.
Как-то сам собой, оказался я в харчевне "Три обезьяны". Считавшейся изысканнейшим местом Южной Столицы - Кайфын. "Обезьяны" собирали незаурядных людей, стекавшихся тихо побеседовать и громко помолчать. Здесь можно было поговорить, понаблюдать и послушать, с закрытыми глазами, ушами и ртом. Не рискуя оказаться в темнице по доносу. Знали-ли о харчевне Тайный Совет и Карательная Служба?
Безусловно. Сами же и организовали их.
По-другому никак. Люди так устроены, что их нутру нужно давать выход. Что угодно можно с подданными вытворять. Унижать, запугивать, повышать подать. Всё стерпят. Но если не давать выхода слову, выхода не останется. В самых суровых государствах на острословов смотрят сквозь пальцы. А кто поумней, сами же и придумывают про себя анекдоты. Смех над собой не добр.
Но смех со стороны злей.
В государствах, чья традиция устоялась, а действующие служащие умудрены опытом предыдущих. Выговариваться особо никому не мешают. Проще дать людям выболтаться, чем остаться с их молчанием наедине. Человек научившийся молчать, человек самый страшный. Никогда не знаешь, чему его молчание научило. А оно всему учит. Болтун же всегда на виду, и в его болтовне - его сопротивление, потрепались и разошлись. Дело не только в том. Сильное государство может и бояться разговоров, но не может это показывать.
И если в государстве боятся слов, значит дела у него плохи.
В то время (1207-1208 гг.) Империя была крепка и казалось ничто не предвещает последующей бури. Война с Сун, идущая с переменным успехом, постепенно и неумолимо клонилась на нашу сторону. Мы давили. Оттуда я и явился на побывку. С копейной отметиной ниже пупка, выплатой за ранение и двухмесячным отпуском.
Оказавшись в Кайфыне впервые, я больше шатался по городу, в обоих смыслах. Оседать где-то, с кем-то, не хотелось. Солдатские вдовицы и переходящие женушки не по мне. Давала знать о себе и рана. Посему сняв домишко я бродил неспеша, смотрел представления, слушал музыкантов. Ел и спал. Докрасна отмывался в банях, стирая чесотку, паршу и въевшуюся корку. Последствия собачьей жизни в земляных норах, с запахом трупов и вездесущими крысами. Если кто-то скажет, что война смердит по-другому.
Этот человек никогда не нюхал войны.
Выплата за ранение и жалованье цзиньского сотника позволяли проводить отпуск, не отказывая себе ни в чем. Вечера я коротал в "Трех обезьянах ", прислушиваясь к беседам умных, и казавшихся таковыми себе. Стряпали в харчевне на славу. Ну и выпивка (скрывать не стану) тоже была.. Так я жил, пока однажды разговор двоих мертвых людей, не задел меня за живое.
Раздать им самое простейшее оружие и волнами гнать на врага.
Говорил человек постарше.
С бархатистой картавостью, что являясь изъяном речи создает ей приятность. Его собеседник помладше был седоват и как-то нахохлен, напоминая сердитого чижа. Судя по суровому непреклонному тону, младший старшим и был.
Какое оружие!
Резал он строго.
Палки в зубы и вперед. Оружие? Добудешь в бою.
Второй робко вторил.
Категоричность собеседников изумляла. Могло показаться, что это Генерал Чен и Ваньян Цзунхао за соседним столом беседуют. На худой конец гарнизонные тысячники с Великой Стены, выросшие в боях с татарами. Что смолоду видели многое и водили людей. Но эти были другими, потому их речь ужасала. Постарше, который картавил, выглядел беззащитно. Это располагало и к нему и к общению. Такой знаете, хороший сосед. Бесхитростный, беззлобный. Не вор, не сплетник, не пьяница, не задира. Лучший сосед на земле, с открытой добротой и естественным простодушием.
Не оставишь в беде, хоть и сам подонок.
Второй.. посложнее, и попроще притом. Всё напускное. Словно говорил для какого-то третьего собеседника. Дерзость же его и колкости скорее притягивали, вызывая жгучее желание поставить на место. Может он и добивался того? Уж среди солдатни моей, такой в первый же день (час!) получил-бы подзатыльник. И подзатыльником-бы не отделался.
Слишком уж требователен тон.
Говорили они ни много ни мало о человеческих судьбах.
О "тыловой сволочи", "подлом сброде", уклонявшимся от призыва в войска. Кто помнит, ханьцы очень неохотно идут на службу. И быть военным для них первый признак, что судьба не сложилась. Отдельно идут герои Поднебесной, но это совершенно другие люди, о них потом. Обычный же люд по привычке от государства прятался, бегал, и совал ему взятки.
За шкирку скотину, и на Янцзы!
Бушевал седой чиж.
Второй подпевал.
Да! Пусть искупают кровью.
Аж замутило меня.
Рана забродила, накатили воспоминания, перебрал еще.. с водкой. И ладно бы беседу вели не генералы, а сотники хотя бы заправские. Да даже и солдатня из бывалых, слова бы не сказал. Но эти.. Два канцелярских переписчика, вымазанных тушью. Болтуны кропящие над бумагами за мелкую мзду. Как насекомые меж собой общались, ничего человеческого. Можно было бы сказать, что к людям они относятся как к вещам.
Но к вещам относятся лучше.
Вон как берегли государственное оружие. Горло сдавило злостью Захотелось взять за шиворот, одного-второго. Потащить прямо туда, сунуть рожей. В червивое, раздавшееся нутро первого придорожного трупа. Чтобы там крысы еще невзначай копошились. На падаль, жри, до отвала. Не обляпайся.
Ты об этом мечтал.
Иди на сунцев (на татар), с палкой. Какие же всё-таки глупцы. Сказать бы что ничего не понял, старый дурак, да не позволяет почтительность к старшим. Дожил до седин, а чужой судьбой распоряжается как игрушкой. Со всеми противоречиями, простотой, взлетами, падениями, успехами, неудачами, прозябанием, трудом. Первой любовью, последней встречей. Всё это готов бросить с палками под алебарды.
Вынув из среды чужими (моими!) руками..
Это же сотники вроде меня по домам пойдут. Не их, а меня бабы проклинать будут. За сынка-бездельника, пропойцу-папашу и обалдуя-братца. По другому никак. Живет человек, повеса-повесой. Рисовая водка, работать не заставишь, только девок щипать. Глаза б не видали. А из дома выдерни, станет самым дорогим в один миг. Всё отдадут, лишь бы его отдали.
Мир наш стылое и темное местечко довольно таки.
Всегда нужно, погреться с кем-нибудь, чтобы кто-нибудь подсветил. Для вас он скотина, сброд, а для кого-то единственный лучик. И какие-же вы глупцы, если вам никого не жалко. Почему я, вылезший из трупной норы с крысами, понимаю это. А вы, жрущие свиные почки с луком, нет.
Что-то такое я (Янь Ши) плел в тот вечер двум перепуганным, непонимающим болтунам. Пока приветливый человек с понимающим взором не увел во двор. Своего видно сразу. Он тоже там был. Поговорили кто, где, откуда. Обменялись именами, обнялись. Тогда то я и попал на заметку.
Вообще.. не распространяйтесь о себе, и вообще больше молчите.
Так началась моя история, которая еще идёт. Но речь об истории Цзинь, которая уже завершилась.
Папа был прав
Ловкий успевает скоро, а слушающий отца раньше
Злоключения 1228-1231 гг., приключившиеся с монгольской армией, стали прямым следствием пренебрежения к словам Чингисхана. Старик был неглуп, и на смертном одре говорил прямо:
ЮАНЬ ШИ:
Отборные войска Цзинь в горном проходе Тунгуань, с юга поддержаны горами Ляншань, с севера защищены Великой рекой, поэтому трудно разбить их.
Если сократить путь через Сун, то Сун, вечный кровник Цзинь, обязательно сможет разрешить нам проход, и тогда пошлем войска к Тан и Дэн, прямиком протащим их к Да-лян.
Цзинь будет в затруднении и обязательно заберет войска из Тунгуани. И будь их всех хоть десятки тысяч, то спеша на помощь за тысячи ли, люди и кони истощатся силами и хотя бы и дойдут, то не смогут сражаться.
Разобьем их обязательно!
Понимая, что союз с Южной Сун единственный шанс для монголов.
Забегая вперед, так и случилось. Даже разбитые вдребезги, потерявшие все полевые войска. Чжурчжени оказались неодолимы для степняков, просто в силу размеров. Волчьей стае, какой бы отважной она не была, слона задрать трудно. А необходимость была.. На другой стороне вместо слона, рычала лютая, мстительная зверюга. Дай только оправиться таковой.
Верно расставив приоритеты, Старый Чингиз понуждал Наследника к бескомпромиссности.
Хоть десять лет трудись, но обязательно заверши завоевание. Если задержишься завершить, остатки цзиньской породы опять размножатся.
Лучше уж оставить Чахэдая охранять непокоренных мусульман, а самим забрать остатки Цзинь и окончательно покончить с ними.
Понять его можно.
Монголы с чжурчженями бились на уничтожение. В борьбе на существование, привычной рутине не оставалось места. Бои, замирения, свадьбы. Старые коалиции, новые союзы. Галантный век, европейский концерт. Единство и борьба, диалектика. Всё вздор. Жизнь одного племени, не оставляла второму места. Закон степей, закон тайги, закон лагеря. Ты сегодня - я завтра. Чжурчженей почти всех перебьют. Возродившись в маньчжурском облике, они перебьют почти всех монголов.
Чингиз прекрасно представлял о чем (о ком) речь.
Можно предполагать, почему первые годы кампании, его наставления откровенно упускались из вида. Заставляя монголов топтаться у стен и ломиться в закупоренные проходы. Что привело к трем поражениям, большим потерям и затягиванию войны. В один из (кратких) моментов, она и вовсе начала казаться проигранной, заставив Угедэя отправить посланника с миром. На счастье Хана, самодовольство цзинських полководцев оказались выше его тревог. Посланника задержали, не пропустив в Кайфын. Вернув с ответом столь издевательским, что более не просматривался ни какой мир.
И никакой мир тоже.
Но и война протекала с трудом, сосредоточившись в худшем виде вокруг крепостных штурмов. Некоторые успехи на этом поприще, вроде падения Фэнсян и Хэчжуна на Хуанхэ, не подрывали основ Цзиньской Державы. Заставляя тратить уйму ограниченных сил. Цзиньцы обладавшие намного большим человеческим потенциалом, могли позволить себе потерять солдат, сдать укрепление. А потом вновь занять его.
Как ни в чём не бывало.
Так произошло с Хэчжун. Чжурчжени заняли его целехоньким вскоре после монгольской победы, стоившей завоевателям крови и сил. Год подобных побед и воевать будет некем. Это понимали все. Цзиньские генералы готовили монголам нечто, похожее на грядущую участь Карла XII. Еще и Субедэй потерпел поражение в полевой битве, считавшейся для кочевников родной стихией. И это его первое (с китайцами) поражение, для них стало третьим.
А если Ваньян Чен Хо Шан масштабирует опыт..
Замешательство вышло изрядное. И перед лицом Катастрофы (а это была она), Великий Хан решился на единственный выход. Царевич Толуй прозябал на второстепенных участках, воюя успешнее всех остальных. Изначально ему оставили 3 000 войска, что не помешало щелкать чжурчженьские крепости как орехи. Тяньчэн, Ханьчэн, другие названия говорили мало. Но их захват обнажил Хуанхэ, позволив навести переправы.
К лету 1231 года, не замечать успехов младшего брата было нельзя.
К тому же вступали в права теплые месяцы, а Угедэй не переносил жары. Всё казалось тяжелым, сложным. Требовалось отдохнуть, расслабиться, просвежиться. И вообще. Кому больше всех надо, пусть и делает больше всех.
Так, Толуй стал командующим Южного корпуса.
Субедэй с войсками поступили к нему под начало.
Их встреча состоялась летом 1231 года возле Баоцзи. Китайской крепости, отстоявшей к юго-западу от злосчастной Тунгуань. В непосредственной близости от государственной границы с Великой Империей Южная Сун. Что предопределило события последующих десятилетий. Субедэй и Толуй всегда ладили. На Дом этого Царевича полководец сделал (оказавшуюся выигрышной) ставку. Но в первые после назначения дни, у них не сложилось.
Невозможно быть двум мужьям у одной жены, нельзя и командование разделить поровну. Со смерти Джэбэ, Субедэй привык играть ведущие роли, определяя ход и характер действий сам. Теперь же его не только понизили, подчинив Толую, чье руководство было не номинальным. Но и возложили прямую ответственность за неудачи.
ЮАНЬ ШИ:
В последовавшем нападении на заставу Тунгуань войска Субэтая не добились успехов, и император возложил ответственность на него.
Дело шло к отставке.
Полководцу пришлось изрядно потрудиться, напрягая все связи при Дворе и в войсках, чтобы не остаться на обочине исторического процесса.
ЮАНЬ ШИ:
Субэтай испросил повеления, учитывая заслуги, дать ему применение. Поэтому ему было приказано повести войска, следуя за Жуй-Цзуном (Толуй), чтобы навести порядок в Хэнани.
Угедэй уступил. Пришлось.
В отличии от него (и Чингиза), в войсках любили изрубленного хитреца. Демонстративная отставка влекла ропот. Вдобавок тумен Субедэя был личным настолько, насколько могли быть личными имперские войска. Частью единоплеменники урянхайцы, частью набранные в Семиречье кипчаки. Они шли не столько за знаменем, сколько за лидером.
Как поведут себя в его отсутствии, никто не ручался.
Пока судьба Субедэя решалась, Толуй вел себя почтительно и ровно, проявляя исключительный такт. Лишний раз не раздражал воспитателя и не проявлял начальственный статус. Дел хватало без этого. Царевич подбирал ключи, намереваясь отпереть-таки неприступную дверь в Цзиньское Царство. А если не всегда подбирается ключ, подходящий человек найдется.
А там и ключи не понадобятся.
Человеком-ключом стал Ли-Чан-Го, цзиньский перебежчик. Подтвердивший то же, что завещал Чингисхан, присовокупив детали.
Уже около 20 лет, как Нючженский дом переселился в Бянь, и спокойствием своим обязан только Желтой реке и крепости Тхун-гуань. Если выступив из Бао-цзи, напасть на Хань-чжун, то в один месяц можно проникнуть до Тхан-чжеу и Дын-чжеу, и главное дело будет сделано.
Это был обходной путь.
Предполагавший движение по сунским землям. Это сулило дипломатические сложности, но избавляло от необходимости продираться через заставы и камнепад. Перебежчик указывал маршруты южнее хребта Циньлин. Они выводили завоевателей на берега реки Ханьцзян, за которой открывались вожделенные равнины и оперативный простор.
Дело было за малым, уговорить сунцев.
Испросив дипломатические полномочия, Толуй отправил в Южный Двор посланника - Чобуганя. С ним произошло дело темное. Официально некий Чжан-Суань князек-губернатор задержал посланника своей волей, а после приказал убить без санкции свыше. Сунцев можно понять. Чаша весов колебалась. Не хотелось ни рвать с Цзинь, ни отказывать монголам прямо. А если не хочется марать рук, почему бы не замарать подчиненного.
Толуй играть в эти игры не стал.
ГАН МУ:
Дом Сун сам нарушил слово, преступил клятву, и отверг дружбу. Из настоящего дела ясно видно, на чьей стороне справедливость.
Убийство посланника.
Станет одним из главных поводов будущих кампаний Мункэ и Хубилая. Пока же их отец дожидался ответа из Ставки. Взмыленный гонец передал:
Ему быть как должно. Субедэю быть при нём. Цзиням не быть.
Начался первый (официальный) монгольский переход сунской границы.
Огненный шторм
Чем больше люди действуют, тем больше у них возможностей.
Соединенные силы Толуя и Субедэя насчитывали 30-40 тыс. человек, составлявших 20-30% всего монгольского войска. Полнокровный, автономный корпус управлялся лучшими полководцами всей эпохи завоеваний. В руках Царевича и Советника находился универсальный инструмент войны, способный решать масштабные задачи. Но и стоящие вызовы были нетривиальны. Обойти 200 тыс. северных китайцев по землям (не поддающихся исчислению) южных. Следом навязать бой, разгромить, и выйдя к Хуанхэ с юга. Обеспечить беспрепятственный переход основной группировке.
Всё это в сжатые сроки, без запасов, на подножном корме.
Рассчитывая только на собственную смелость и китайский амбар. Дело обреченное, предполагающее незаурядную смелость. Справедливости ради, ранее (в 1216 г) его уже проворачивал багатур Самуха. Он провел обходной маневр, прошел по сунским землям, ворвался в Цзинь. И уже там петлял как волк обложенный загонщиками. В итоге Самуху побили, но.. Он вырвался из западни и перешел Хуанхэ, соединившись с силами Мухали.
Дорога была проложена, однако последующие попытки были неудачны.
Все их пресекал Генерал Чен, трижды громивший монгольское войско. Почему его не оказалось на этот раз.. Вопрос не столько к историкам, сколько к придворным интриганам. Монголы и тюрки не страшились грядущего. Выходцы из голодных, холодных кочевий. Привыкшие выживать, бороться, охотиться с детства. На равнинах Поднебесной они чувствовали то же, что беженцы из третьего мира в супермаркетах первого.
Кто (и кому..) платить должен?
Движение начали от Баоцзи, крупного укрепления упомянутого выше. Крепость стояла юго-западнее Тунгуани. Столетиями охраняя дорожный перекресток между Цзинь, Сун и Западное Ся. Государств, одно из которых погибло, а два других собирались. За стенами Баоцзи томился гарнизон в несколько тысяч. Осада грозила затянуться, тратить на неё время не стали. Времени не было.
Стояла середина лета, а всё нужно было завершать до зимы. Оглянувшись последний ("крайний" оставим суеверам) раз на золотые знамена Баоцзи, Царевич махнул рукой.
Темная кавалькада тронулась.
Рубикон перешли и обратной дороги не было.
Путешествие началось с мрачного зрелищем, показавшего ход и характер будущих событий. Войска оказались на равнине Да-чань-юань. Трехлетием раньше, Чен Хо Шан разгромил здесь монгольский корпус. Вырезав восемь тысяч махом. Кости убитых, обглоданные зверьем и оплаканные дождями, громоздились кучами и валялись по одиночке. Давая представление как всё происходило и где заставала смерть. А обрывки одежды и сбруя не оставляли сомнений, что это валяются наши.
Люди приумолкли, примеривая чужую судьбу к собственной.
Субедэй бесстрастно смотрел глазом. А Толуй заприметив молодца особенно оцепеневшего от страха, подкрался сзади и схватил под ребра.
Опа!
Тот заорал, все заржали.
Поехали ребята. Китайцы заждались. Да и жрать охота.
И присвистывая пустил коня дальше.
Приподнятость духа внушала. За веселость и легкий характер, его всегда любили в войсках. И сейчас пошли вслед, посматривая с опаской и доверчивостью. Субедэй и тот улыбнулся. Границу пересекли буднично, словно бы её и не существовало. Странно. На этой меже столетиями бушевала война. Редкий завоеватель с севера не желал поживиться богатствами Сычуани. Провинции Изобилия, даже по китайским меркам.
Здесь было всё.
Серебро, искусные изделия, ткани. Парча, шелк, шелк, шелк. Много шелка. В разноцветные одеяния облеклись все, до последнего пастушонка. Напоминая причудливых, пестрых птиц в изобилии поющих всюду. Самим петь хотелось. Да и чего-бы не петь, с такой-то жрачкой. Провинция снимала три урожая. Сахарный тростник, рис, пшеница, кормовые травы. Огромные, нет, громадные амбары, способные вместить больше тысячу конных, стояли забитые под завязку. Их даже ограбить дочиста было нельзя, так много всего было.
Неисчислимые стада свиней.
К концу лета, когда войско освоилось в сунские земли. Люди устали от молочной поросятины на углях настолько, насколько от неё можно устать. Сахаром были забиты все торбы. Конница шла по садам. Срывая персики, мандарины, и зеленый диковинный фрукт с пушистой кожицей и сочным свежим вкусом. Его особенно оценил Субедэй, любивший кислинку.
Сорванцы надкусывали фрукты, кидались друг в друга. Командиры не препятствовали. Пусть позабавятся, отъедятся. Успеют еще поголодать и наплакаться. В прямом смысле друг друга будут жрать. А пока.. Сунские войска напоминали туманную дымку. Вроде и есть, а рукой не потрогать. Так сверкали пятками, не надо светлячков. Ни одного сражения не дали.
Ни одному городу на помощь не пришли.
Уезд Янчжоу вырубили до человека. После чего Толуй и Субедэй разделились, опустошая провинцию на запад и восток. Царевич оседлал холмы и обогнув скалистую местность, вышел к городу Ву-Сю. Брать который не стал, ограничившись осадой. Меж тем Субедэй отправился западнее, исключая фланговый удар и угрозу с тыла.
Его войска дошли до реки Цзяилинцзян, перешли, дошли до Си-Шуй-Сянь. Самого отдаленного уезда Империи Сун на западе. Сто сорок городков пустили на ветер, исключая возможность собраться. На обратном пути сожгли "город плотов", сделав невозможной переправу в этом году. Что будет в следующем, монголов не интересовало. Они знали, что их здесь не будет точно.
Корпуса соединились возле Син-Юань, еще одного города обложенного Толуем. Провинция горела как соломенный сноп. Слухи о варварских зверствах вместе с беженцами текли по дорогам, срывая сотни тысяч человек с места. Огромные толпы убежали в пески, расположенные к юго-востоку. Здесь жители изобильных земель сполна узнали, что такое голод. Сказать, что умерли от него сотни тысяч, не будет преувеличением.
Губернатор Сычуани сбежал.
Вместо него Сунский Двор назначил генерала Ли Фу с еще каким-то хвастуном в помощниках. Им предстояло наладить сопротивление и жизнь, но события опережали действия, как это и было в монгольских войнах. Толуй осадил Жао-Фын-Гуань, крупный город-порт на реке Ханьшуй. Левый приток Янцзы, переправа через который, открывала прямую дорогу в цзиньские земли.
На Ханьшуй Империи бесчисленно и немыслимо воевали.
Жао-Фын-Гуань располагался с южной (сунской) стороны и был взят с наскока. Не оказав сопротивления, способного сказаться на количестве и качестве монгольских войск. Из-за этого современники и потомки ломали голову, что это было.. Монгольская атака беззащитной провинции или сознательный ход Южной Империи. Пожертвовавшей Сычуанью, чтобы пропустить варварские войска, сохранив при этом лицо (и нейтральность).
Взяв город-порт, Толуй перешел Ханьшуй и оказался на оперативном просторе.
Последний парад
Если ты довел до этого положения, почему я должен в него входить.
Цари больше кого-либо чувствуют обреченность. Вернее сказать.. Простолюдинам кажется, царям всё можно. Они могут всё. От них всё зависит, всё зависит от них. Как будто-бы царь был Богом. А если царь для тебя - бог, то у меня для тебя (человек) плохие новости. Потому что царь - человек, тоже. И не просто может не всё, но не всё может. Когда Небо начинает с царями счет, счет идет на время. Никуда царям не деться от этого, некуда спрятаться, никуда не скрыться. Только заплатить, вовремя.
Небо решает, когда открыть счета.
И если ты (человек) не был с царями в доле, зачем тебе платить. Да, когда припечет о тебе вспомнят. Прибеги, прискачи, спаси. Подумай сам, куда всё катится. Как всё навернется. Если ты не позаботишься о всём. Не твоя это забота - всё, ты ведь не Бог, тоже. О себе позаботься, о близких. Незаметности не теряй - главное твое преимущество. Пока незаметен - свободен. Ни у какого царя - такого нет. Присматривайся, думай, жди. Дай времени пройти, дай событию состояться. У Неба не с тобой, у Неба с царями счеты.
Стук ли в дверь, зов ближний и дальний. Слово вкрадчивое, злобная угроза. Никому не верь, ничего не бойся. Выжидай всегда. Никогда не отвечай сразу. Думай, отвечать вообще стоит-ли. И зачем тебе это нужно. Сам веди игру, а не будь в ней вещью. Небо поможет тебе, если ты неглуп. И ты неглуп, когда веришь, что Небо желает помочь. Сколько раз меня, беспутного дурака (Янь Ши) выручали. Признательность едва позволяет удержать слёз..
С Империей Цзинь вышло иначе. Время пришло, счета выставили, отсчет пошел. Император Ай-Цзун тщетно заламывал руки, собирая Военный Совет. Потные лица изображали усердие, но в глазах туманилась безразличность. Генералы остались зрителями.
Не сделав ничего, чтобы удержать монголов на Ханьшуй.
Войска колебались, народ разбегался, и делал правильно.
Император взмолился
Что делать!
Вот что ему ответили генералы
ЦЗИНЬ ШИ:
Монгольское войско, предприняв отдаленный путь, весьма изнурилось. Теперь мы должны разместить войска по крепости вокруг столицы и отправить полководцев для охранения Лояна, Тунгуаня и Хуаймэня.
Надлежит в избытке запастись хлебом и, укрепив города в области Хэнаньской, оставить поля пустыми. Наконец, следует повелеть жителям не вошедшим в города, защищаться в горных крепостцах.
Тогда неприятель будет не в состоянии сделать нападения и дать сражение в открытом поле. Войско неприятельское, ослабевшее духом по окончании съестных припасов, без сражения с нашей стороны само удалится.
Само пройдет. И народ пусть сам защищается.
А ведь для прокорма именно их, с народа сотню лет спускали четыре шкуры. Выслушав советы, сын Неба едва не изменился в лице:
Прошло 20 лет, как мы переселились на юг. Народ утратил поля и дома. Распродал жен и детей, доставляя припасы для войска. В мирное время у нас находилось более двухсот тысяч войска.
Но ныне, когда подступил неприятель, мы не можем сражаться с ним, мы хотим только защищать Бянь-цзин (Кайфын). Положим, что столица останется, но составит ли она государство?
И что скажут обо мне подданные?
Все молчали.
Существование и погибель государства, зависят от воли Неба. Я только не должен забывать народ.
Заключил Ай-Цзун, будучи полностью прав, и бессилен.
Мне же тогда, больше всего хотелось вновь побывать в "Трех Обезьянах". Послушать речи двух омерзительных подстрекателей, лицемеров. Вынудивших меня на откровенность и сдавших властям. Что они (или такие же) там, я не сомневался. Для подобных казенной жратвы не жалеют. И уже после, удалось выяснить, что всех посетителей заведения забрали на стены.
Потому что других людей нет.
Как им сказали люди подобные мне. Что исполняют приказы тех, кому никого никогда не жалко. Потому что жалко только себя.
Отчего и их, никто, никогда, не жалеет.
Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..
Поддержать проект:
Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)
Яндекс деньги 410011870193415
Карта 2202 2036 5104 0489
BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w
ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc
LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU
DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC
ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u