"Особая примета". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 19
Обсуждая дальнейшие шаги, капитан Левада проявлял все большее нетерпение. Нервы были на пределе. Слишком долго, по его мнению, тянулась эта игра в кошки-мышки. Старший лейтенант Петровский, напротив, сохранял ледяное спокойствие и снова и снова призывал молодого коллегу к благоразумию и выдержке.
– Дальше выжидать и откладывать, по-моему, просто нет никакого смысла, – горячился Левада, расхаживая по кабинету. – В конце концов, я в этой ситуации, по большому счету, ничем не рискую. Голову он мне за это, конечно, не снимет, никто меня не убьет. Но зато мы наконец придем к чему-то определенному, проясним ситуацию. А сейчас мы топчемся на месте.
– Если вы так уверенно считаете, Андрей Максимович… – Петровский отнесся к решению Левады без особого энтузиазма, в его голосе чувствовалась тень сомнения. – Вы человек вольный, ваше право. Лично я, на вашем месте, предпочел бы еще некоторое время понаблюдать за капитаном Жаровым и его связями. Вениаминов – его давний, близкий друг, это не секрет. Каждый раз, когда Вениаминов приезжает в Безветров – по личным или служебным делам, – он всегда находит время, чтобы повидаться с товарищем. Или здесь, в здании РОВД, или в городе – в кафе, в ресторане, просто на улице. Я, собственно, потому и наткнулся на Вениаминова в коридоре, что крутился поблизости от кабинета Жарова, надеясь на какую-то случайность. Может быть, стоит попытаться аккуратно, осторожно расспросить самого Жарова о его друге? О прошлом, о привычках, о том самом ДТП? Он, как друг, может знать детали, которые нам бы очень помогли.
– Нет, этого я сделать не смогу, – резко ответил Левада, останавливаясь. – У меня, откровенно говоря, отношения с Жаровым не сложились. Вы, наверное, знаете эту историю. Когда он всучил мне это гиблое дело, «человека со шрамом», между нами состоялся крупный, очень неприятный разговор. Я тогда, признаюсь, не сдержался и ляпнул лишнее – что-то о старших офицерах, которые предпочитают взваливать самую тяжелую, грязную и неблагодарную работу на тех, кто пониже чином, чтобы самим избежать ответственности и сохранить безупречное реноме. Жаров тогда страшно разозлился, покраснел, и грозился подать на меня рапорт шефу. Но потом, видимо, раздумал. А может быть, просто испугался: как бы майор не решил, что я на самом деле прав, и не оставил бы это проклятое дело за ним самим на вечное хранение. С тех пор мы с ним разговариваем только по делу, и то сквозь зубы. Если бы я вдруг ни с того ни с сего заговорил с ним о Вениаминовым, стал бы расспрашивать, капитан Жаров моментально догадался бы, что я что-то подозреваю, а возможно, и его друга в чем-то нехорошем. Не знаю, способен ли он вообще к объективной, беспристрастной оценке, когда речь заходит о давнем знакомом. Скорее всего, нет. Я предпочел бы действовать теми методами, о которых мы уже с вами говорили, – тихо, незаметно, со стороны.
– Что ж, может быть, вы и правы, Андрей Максимович, – не слишком убежденно, с легким вздохом отозвался старший лейтенант Петровский. – У каждого своя тактика. Будем действовать параллельно – вы на вокзале и в городе, я – с документами и старыми знакомствами. Посмотрим, кто из нас быстрее доберется до истины.
***
Капитан Левада решил изменить тактику и скорректировал часы своих дежурств на вокзале. Теперь он приходил на перрон ровно в восемь утра и терпеливо сидел в зале ожидания до девяти, когда заканчивался утренний час-пик. В РОВД он появлялся лишь после того, как утренний поезд, увозивший пассажиров на работу в областной центр, забирал последнюю группу спешащих людей и медленно отходил от платформы.
– А вы не допускаете, Андрей Максимович, что ваш подозреваемый может ездить не поездом, а автобусом? – спросил как-то старший лейтенант Петровский, застав коллегу за изучением расписания.
– В таком случае, Станислав Николаевич, я установлю точно такое же дежурство и на автовокзале, хоть на неделю, хоть на две, – твердо ответил Левада. – Хотя, честно говоря, сильно сомневаюсь, что это вообще понадобится. Автобус плетется гораздо медленнее, на нем полно народу, трясет на ухабах. К тому же железная дорога имеет одно неоспоримое преимущество: на вокзале в областном центре капитан Вениаминов может сесть на маршрутку, которая за считанные минуты доставит его практически прямо к порогу Главка. К этому выводу я, между прочим, пришел, вдохновленный вашими блестящими успехами в дедукции. Ваш метод, знаете ли, заразителен.
Оба негромко рассмеялись, хотя смех вышел каким-то нервным, напряженным.
– Увы, должен признаться, мой метод что-то перестал приносить результаты, – с горечью признался Петровский, отодвигая от себя очередную папку. – Шеф всякий раз, едва завидев меня в коридоре, тут же с иронией спрашивает про эту мою злополучную дедукцию – мол, скоро ли накроем банду, чего тянуть. А я, чувствую, топчусь на месте, застрял, как сапог в болоте, и ничего не могу с собой поделать.
***
Вскоре, однако, капитану Леваде неожиданно улыбнулась удача. На пятый день его терпеливого дежурства, уже под утро, он заметил капитана Вениаминова, который торопливо, почти бегом, направлялся к зданию вокзала. На этот раз девушка не сопровождала его – капитан был совершенно один, погруженный в свои мысли, с портфелем в руке.
– Какая приятная и неожиданная встреча! – воскликнул Левада, изображая на лице искреннее удивление и радушие, хотя сердце его колотилось где-то у горла. – Вы, как я погляжу, тоже в область, товарищ капитан?
– Да, на службу, – сдержанно ответил Вениаминов, замедляя шаг.
– Очень, очень рад. Поедем вместе, если вы не возражаете. Время за приятной беседой, сами знаете, летит гораздо быстрее и незаметнее.
– Возможно, – вежливо, но без особого энтузиазма поддержал разговор Вениаминов. Было видно, что перспектива провести битый час в купе с бывшим коллегой в восторг его совсем не приводила.
Ловко маневрируя в полупустом вагоне, капитан усадил Вениаминова у окна, лицом по ходу поезда, так чтобы на него падал утренний свет, а сам расположился напротив, вплотную, чтобы хорошо видеть его лицо. В Подянске, когда поезд ненадолго остановился, Левада сказал, что ему нужно высмотреть в окно одного знакомого, который якобы должен сесть в этот состав именно на этой станции. Он приоткрыл тяжелое оконное стекло и держал его открытым довольно долго, даже когда поезд уже тронулся и начал набирать скорость. В купе ворвался холодный, влажный ветер.
– Ого! – обеспокоенно заметил он, наконец закрывая окно и усаживаясь на свое место. – Вы, товарищ капитан, извините, но вы, кажется, выпачкали лицо сажей или еще чем-то. Окна, знаете, грязные, не отмывают.
– Где именно? – Вениаминов спокойно провел ладонью вдоль носа и щеки.
– Нет, нет, выше, чуть повыше, над бровью.
Вениаминов послушно потер лоб тыльной стороной ладони.
– Нет, не здесь, товарищ капитан. Вы позволите? – спросил Левада, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – и, не дожидаясь ответа, он извлек из кармана чистый, аккуратно сложенный носовой платок и энергичным, но как бы небрежным движением провел им по лбу капитана спутника – именно над левым глазом, в том месте, где, по показаниям свидетелей, у «человека со шрамом» красовался ярко-розовый угол. Движение было рассчитанным – если бы под слоем грима и пудры скрывался какой-либо дефект кожи, платок мог бы его обнажить.
– Всё в порядке, теперь чисто, – с напускным облегчением произнес Левада и убрал платок в карман. На платке не осталось никаких следов тонального крема или пудры – только серая дорожная пыль.
Капитан Вениаминов, ничуть не смутившись, спокойно полез во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда собственный, безупречно белый носовой платок и маленький стеклянный флакончик мужского одеколона с резким, терпким запахом. Он неторопливо, с видом человека, привыкшего следить за собой, намочил кончик платка и тщательно, с чувством, протер им сначала лоб, затем щеки и подбородок.
Усмехнувшись одними уголками губ, он пояснил, глядя прямо в глаза Леваде:
– Как видите, товарищ капитан, я тру себя гораздо основательнее и тщательнее, чем вы, – он даже провел платком по лбу второй раз. – Но никакого шрама в виде треугольника, к моему искреннему сожалению, на моем лбу не появляется и не проявляется. Может быть, вы сами хотите попробовать еще раз? Пожалуйста, я вам не мешаю. Вот мой платок, он чище вашего, – он протянул руку с белым квадратом.
Андрей Максимович Левада не взял протянутый ему предмет. Он густо покраснел, потом мгновенно побледнел, а затем и вовсе побагровел, как вареный рак. Андрей Максимович не мог произнести ни слова, язык прилип к гортани. Если бы в эту самую секунду произошла железнодорожная катастрофа, и их вагон сошел с рельсов с грохотом и лязгом, капитан, вероятно, испытал бы чувство почти искреннего, острого облегчения – лишь бы не сидеть здесь, не смотреть в эти спокойные, насмешливые глаза. Но ничего такого, увы, не случилось. Поезд лишь слегка сбавил скорость, подъезжая к маленькой станции.
– Я вел себя, как законченный лопух, товарищ капитан, – наконец выдавил из себя Левада, опустив голову так низко, что подбородок почти коснулся груди. Что еще можно было говорить? Любое сказанное им слово только усугубляло его позорный промах, делало его еще более жалким.
– Понимаю, отчего вы решили, будто я оборотень в погонах. Вёл себя неправильно и получил по заслугам, – совершенно спокойным, даже мягким тоном возразил Вениаминов.
– Вы, товарищ капитан? – заикаясь, пробормотал смущенный Левада, поднимая глаза.
– Я же не мог не заметить, что в последнее время стал – как бы это помягче выразиться – удивительно часто встречать вас, Андрей Максимович, буквально на каждом шагу. То вы торчите на перроне, то сидите в зале ожидания, уставившись в одну точку. Да и старший лейтенант Петровский, когда разговаривал со мной на днях в коридоре, всматривался в мое лицо с таким напряженным, пристальным интересом, словно вместо глаз у него были вставлены пара рентгеновских аппаратов, способных просвечивать кожу насквозь. Да и тот факт, что именно вы двое ведете сейчас следствие по делу «человека со шрамом», отнюдь не такая уж глубокая, незыблемая служебная тайна, чтобы я, живя в Безветрове и работая здесь, о ней не знал. В РОВД, смею вас заверить, я далеко не совсем посторонний человек, у меня много старых знакомых и приятелей. И я, признаюсь, давно уже должен был догадаться, что ваши подозрительные маневры и пристальные взгляды имеют прямое отношение к моей скромной особе. Для этого даже не нужно было быть семи пядей во лбу. Еще год назад мой близкий друг, капитан Жаров, как-то в шутку, а может быть, и всерьез, признался мне, что если бы он не был посвящен в мою маленькую тайну и не видел бы моей физиономии без защитного грима, то сам бы, наверное, решил, что я и есть тот самый неуловимый «человек со шрамом». Ведь все остальные приметы, как вы сами могли убедиться, совпадают – рост, комплекция, цвет волос, возраст. Вплоть до пресловутой невесты, у которой, как я знаю, есть мотоцикл и которая, теоретически, вполне могла бы снабжать «банду» необходимой информацией из Безветрова.
– Как раз на это мы и обратили внимание в ходе анализа, – пробормотал Левада, чувствуя себя всё более неловко.
– Можете не оправдываться, ради бога, – великодушно махнул рукой Вениаминов. – Капитан Жаров, по-моему, совершил ошибку, не рассказав вам, ведущим следствие, о подлинных, истинных последствиях моей аварии. Тогда бы вы не теряли понапрасну время на ложное расследование и не следили бы за мной. Но еще большую, непростительную глупость, если честно, допустил я сам. Заметив, что вы за мной наблюдаете, я должен был немедленно, не откладывая в долгий ящик, явиться к вам в кабинет и откровенно, как на духу, все объяснить, предъявить медицинские справки, показать шрамы. Признаюсь, сделать такой шаг мне помешал ложный, дурацкий стыд – мужчине, офицеру полиции, трудно признаться, что он регулярно пользуется гримом, как какая-нибудь актриса. Это было непростительной глупостью с моей стороны, и я очень сожалею о ней! Ведь если бы вы, капитан, не действовали столь деликатно и по-джентльменски, а просто подали бы на меня официальный рапорт начальству с изложением ваших подозрений, я бы потом, извините за выражение, только ценой бесконечных хлопот, вызовов и допросов смог бы доказать свою невиновность. Поверите ли, я даже мысленно готовился к такому повороту и между прочим старался припомнить, чем именно был занят во время последних громких налетов, и кто из уважаемых людей мог бы подтвердить мое алиби. Однако такое алиби в моем положении – вещь довольно затруднительная, почти невозможная. У нас в Главке, сами понимаете, нет строго фиксированных часов работы, нет табеля с отметками, к тому же далеко не всегда мы сидим за письменным столом – часто выезжаем на места, на встречи, в командировки.
– Почему вы упомянули о каком-то ложном стыде? – спросил Левада, наконец-то немного оправившись от своего конфуза и чувствуя, что лед между ними начинает таять.
– А потому, Андрей Максимович, что мужчине, тем более офицеру, не так-то легко и просто признаться окружающим, а особенно коллегам, что он регулярно пользуется косметикой, которая, по всеобщему убеждению, предназначена исключительно для прекрасного пола. В нашей консервативной стране этим, кроме женщин, занимаются разве что артисты театра и кино. Если же публично в этом признаться, то могут обвинить в пропаганде нетрадиционных ценностей.
– Именно этот ваш искусственный загар и загадочный грим, – признался Левада, обретая наконец дар речи, – и вызвали у нас самые серьезные подозрения. На фоне белоснежной, морозной, серой зимы ваша бронзовая кожа выглядела, мягко говоря, неестественно, и мы заподозрили, что вы скрываете под ней шрамы.
– Я буду с вами совершенно откровенен, до конца, – продолжал капитан Вениаминов, откидываясь на спинку сиденья. – Попав в то злополучное ДТП, я довольно сильно, как говорят врачи, разбил себе голову. Диагнозы были серьезные: перелом черепа со смещением, тяжелое сотрясение мозга и несколько довольно глубоких, но, к счастью, не до кости, рваных ран на лице. Следы от них и сейчас, сами видите, остались – вот шрам на подбородке, заметный, и второй, поменьше, над правым ухом, у самой височной кости. Но на эти два шрама можно было бы, в принципе, не обращать особого внимания – с кем не бывает, боевые приметы. Или, на худой конец, сочинить какую-нибудь героическую легенду о том, что эти шрамы получены мной в отчаянной борьбе с опасным вооруженным бандитом. Это могло бы, знаете ли, принести мне некоторую популярность в определенных кругах. Разумеется, не столь грандиозную и широкую, какую недавно приобрел ваш коллега, старший лейтенант Петровский – знаменитый автор новой сногсшибательной дамской прически «трапеция», но все же… – он усмехнулся. – Как видите, я, несмотря на свою занятость, довольно неплохо информирован обо всем, что происходит в Безветрове, вплоть до парикмахерских новинок. Уши, знаете ли, есть везде.