Ох, май нынче выдался холодным. Маета...
Кто-то сказал " И встретишь ты, когда не ждешь, и обретешь не там, где ищешь… "
Вот так и Антон Иванович. Неделю гулял по холоду он без толку. Наконец, махнул рукой, просидел дома несколько дней. А потом встретил ее случайно. И сразу поссорились.
Уж больно плохо она двигалась, ноги ее явно отекли еще больше.
– Вам бы полечиться надо. Вон ноги-то, – догнал он ее.
– А Ваше-то какое дело! -- нахмурилась она, – Идите, куда шли.
Он обогнал ее, обиженный такими словами, услышал, как бурчит в спину:
– Учит он, а сам тесто водой портит...
Обернулся.
– Тесто – это мое дело. Хочу – порчу, хочу – нет. Вам-то что?
– Иди-иди! – махнула она рукой, – А ноги мои – мое дело. Суют тебя?
Еще и на " ты"! Он уж не мог такого терпеть, остановился, дождался ее.
– Вот Вам чисто по-человечески хотел совет дать, а Вы хамите.
– Да отстаньте со своими советами, и так сил нет.
Сегодня на ее плечах лежал разноцветный платок, а седые кудри выбились из-под серого вязаного берета. Слезящимися глазами она смотрела на него. И он понял, что совсем она не здорова, еле идет, и не до разговоров ей.
Он пошел рядом.
– Пирогов-то купили? – начал примирительно.
Она молчала, переваливалась дальше, насупленная.
– Вы уж простите. Просто вот захотелось поговорить ...
Она продолжала молчать, ничего не отвечала.
– Вы ж тогда под дождь попали, а я тут приходил, не видел Вас, думал – заболели, – говорил он потихоньку.
Она посмотрела на него, кивнула на ту самую скамью, где сидели они в прошлый раз. Приземлились.
И он начал рассказывать, как мучилась отеками жена, как лечилась, что пила. Женщина слушала с интересом.
– Лежать, ноги вверх... А где? Если негде? – ответила ему.
– Да, хоть где. На кровать легли, да и на стену ноги подняли.
– Я бескроватная пока, – вдруг сказала женщина.
– Это как? А... Так ить и диван подойдет. Еще лучше.
– Ясно, – закругляла разговор она, – Лекарство куплю это, попробую. А полежать... Может и полежу. Так по деревне своей скучаю. Ох!
– По деревне? А откуда Вы?
И начались наперебой воспоминания: о прошлом, о деревенских порядках, о хозяйстве ... О разном, а в целом – об одном: о том, как хорошо было там – в зеленых лугах молодости. Она слушала и улыбалась ему синими тонкими губами, как-то виновато улыбалась и медленно кивала головой.
– Сыну деньги нужны были, вот и продали дом, – вздохнул Антон Иванович.
Вот никому не говорил, а ей вдруг сказал.
– Вот и я. Топило нас, переселяли. Ну, я внуку и отдала часть нового жилья. А теперь...
Она вздохнула.
– Так с внуком живёте?
Махнула рукой, отвернулась, нарушилось в глазах состояние счастья от хороших воспоминаний.
– А если я Вас на чай позову, откажетесь?
Отказалась. Только расстроилась. Мол, зачем все испортил – хорошо же сидели.
– Вы мой номер запишите, а то забудете лекарство-то,
– Давайте...
Вечером он уже набрал ее номер, вспомнил еще отвар жены. Но трубку она не взяла.
На следующий день объяснила: спали в доме, вот и не взяла.
***
Ох, май нынче выдался холодным. Маета...
Они встречались возле кулинарии через день и шли на эту скамейку. Холодно, долго не посидишь. Да и скамья бывала сырой. Но и за это время успевали многое.
Спорили, ругались, мирились. Не сразу, но поведала она ему, что живет то тут, то там. Расселили их деревню в четырехэтажный новый дом, там, в этом доме, и обитает. Только вот... увы, не в своей квартире.
Внук их квартиру в этом доме для расселенных продал сразу, купил другую, а потом развелся с женой и уехал, оставив бабку с бывшей женой. Жена его, оказавшись с нею и ребенком в маленькой квартире, начала настаивать на продаже. Ссорились, жить там стало невозможно, вот и жила она: то тут, пока не гонют, то там...
Не все семьи заехали в этот дом, была там пустующая квартира со штукатуренными стенами. Хозяева жить там ей разрешали, но без коммуникаций это было практически невозможно: ни воды, ни газа. Сейчас по большей части ютилась в семье сильно пьющей, но легко принявшей ее – односельчанку. Спала на раскладушке, на день которую складывали.
Звали женщину Евгенией.
А Антон Иванович уже отписал Шуре, что появилась у него хорошая знакомая. Размышлял о совместной с ней жизни.
"Ты осторожней там, Антон Иваныч, а то ведь в городе мошенниц много. Попадешь на такую, так и без штанов оставит. А так-то женщина мужчине нужна. Разве я против. Да и Наталья, думаю, там за тебя волнуется. Может и она б не против была" , – отвечала ему Шура.
И вот настал день икс, когда Антон Иванович уговорил Евгению пойти к нему в гости. Просто день выдался – ледяной. Давно таких майских дней не было.
– Пошли, Жень, ведь настудимся оба, – почти умолял он.
– Ох, высота! – вздыхала она, когда отдыхали оба на площадках.
Она осматривалась в квартире немного боязливо и застенчиво.
"Это ж надо – к мужику в дом приперлась! Но уж привыкла к нему, вроде, чего бояться-то?"
Дома у него – мужской аскетичный порядок. Хозяйской женской руки не хватает, но в целом – молодец. Она смотрела на фотографии на стенах. Господи, каким же был красавцем. И жена... Молодость всегда красива. Ведь и ее сейчас не узнаешь. Была и она первой красавицей в их деревне... И также висели когда-то и в ее доме фотографии с мужем на стене.
И где они теперь? Трудно сказать... Дома-то у нее нет, так какие уж фото?
Он копошился на кухне, чувствовалось, что переживает, хочет угодить, задает вопросы: с сахаром, без....
Она вошла на кухню, села на табурет.
– Ой, а у меня сахарница была такая же. А давай я блинов тебе напеку.
– Так ить тортик купил. Куда блинов-то? – сомневался он.
– Антон Иваныч, ну, какой тортик? Ни тебе нельзя, ни мне...
– А я маленький взял.
– Ну-у, разве что маленький...
И чайник свистел, как когда-то в деревне. И отрывной календарь – на стене – даже рукой погладила, до чего родное. Пили чай, слушали радио. А потом вышли ненадолго на балкон. Стужа, как зима вернулась.
– Ох, сколько ящиков-то! А чего не посадишь зелень?
– Да что ты. Это Наталья увлекалась, а я... Я разе посажу? Нет, лук сажаю зимой на подоконнике. Ну так, для баловства...
И окна пыльные, и тюль желтая... Замечала, но молчала Евгения.
Почему-то в доме Антон Иваныча не хотелось совсем его упрекать, хоть поворчать она могла. Неловко было ей сейчас, как будто и характер становился мягче. Неловко и завидно.
Вот уж не думала, что под старость лет так повернет ее судьба. Она еще надеялась на то, что совесть у внука проснется, что не оставит он ее без угла. Надо было, чтоб свою долю отдал он ей. Но внук тянул время, вопрос с ее жильем не решался.
– Отдохни, Жень, – показал Антон Иваныч на диван.
И она с благодарностью присела, подогнула больные ноги в теплых носках. И он к ней – с пледом.
– Ложися.
– Да ты что! Посижу, – махнула.
– Ложись, говорю! Ругаться что ли будем?
Ругаться она не хотела, легла, положила голову на подушку. А он вдруг подушку поддернул, взял ее за ногу и поднял ее на спинку дивана, а потом и вторую. Она только ойкнуть успела.
– Вот, – крякнул довольный, – Так тебе лежать надо. Я тоже порой так лежу.
– Анто-ош, – жалостливо пропела она, впервые назвав его так.
Но ноги благодатно отходили, и отпускать их не хотелось.
– Лежишь так, пока не велю отпустить! Поняла? – велел строго.
Она рада была подчиняться. Как ушел он на кухню, стряхнула слезы с глаз. Давно уж о ней никто не заботился, отвыкла совсем.
Лежала так, смотрела в рельефный пожелтевший потолок. Покрасить бы его эмульсионочкой, люстру б помыть... Соскучилась она по своему личному хозяйству. Вот, не здоровится, а руки все равно дела просят. А еще бессознательно хотелось сделать для Антон Иваныча что-то доброе. Хороший ведь мужичок, хоть и долго они общий язык искали.
В квартире стало тихо. Лежала она на спине, и отчего-то по виску текла и текла слеза.
Времени прошло довольно много. Она, наконец, спустила ноги, огляделась. Он сидел на кровати: ноги спущены на пол, а сам прикорнул на высокие подушки. Он спал.
Она потихоньку встала, решила снять с него тапки, да поднять его ноги на постель, но он проснулся, очнулся.
– Чего? А? Уходишь? – спросил испуганно и растерянно.
– Так надо идти. Уж время.
– А блины? Ты ж обещала...
– Так торт есть. Сам же говорил.
– Так маленький. А на утро?
– Чего? – запуталась она.
– Блины...
– Я научу...
– И зелень надо б посадить. А я не знаю как, – разводил он руками, как маленький.
– Так давай приду. Надо земли...
– Четвертый этаж. Чего туда-сюда ходить-то? И ноги твои. Их лечить надо, а я умею, – он вскочил на ноги, забегал по комнате, суетливо складывал плед, поправлял стулья.
– Это у меня так плохо тут, а при Наталье хорошо было, – оправдывался он,– Запустил я хозяйство, понимаешь, я не умею, да и не хотелось. А у нее цветы кругом росли. Вот тут полки стояли... А теперь... Но ведь все вернуть можно. Да?
– Антош, ты чего? Чего ты? Успокойся...
– Конечно, понимаю я. Высоко. Но мы ведь лечиться будем. А ступени – это ведь, как тренировка, понимаешь? Ходить тоже надо...
– Антош, да не волнуйся так. Господи! Ты хочешь, чтоб я с тобой жила что ли?
– Хочу, – кивнул и, наконец, замолчал.
– Так как? Подумай-ка... Стесним ведь друг друга. Я тебя стесняюся, ты – меня. Ну-ка, чужие люди, да вместе... Как?
– А мы для начала ширмочку купим. Я у соседа такую видел, – он опять вскочил начал объяснять, как поставят ее, чтоб обоим удобно было.
И Евгения понимала – он не сейчас это придумал, давно уж видно решил для себя, что будет звать ее. Вот уж и о машине, чтоб вещи ее перевезти размышляет, и о жизни их совместной дальнейшей.
– Остановись, Антош. Ну-ка, напридумывал себе. Не могу я так. Поживу с тобой, привыкну, а потом опять... Нет, мне о своем жилье думать надо. Разве можно? В нашем-то возрасте?
Он остановился посреди комнаты – руки, как плети... Огляделся как-то потерянно, подошел, сел с ней рядом.
– Значит, нет, да?
– Нет. Ну, сам подумай. Люди что скажут, да и не привыкнем мы ... Вон сколько ругались с тобой.
– Так ить и с Натальей мы ругались. Кто не ругается-то?
– Вы с ней – с молодых, – махнула она на фотографии, – Вы уж, считай, родные. А мы ... Нет, Антош. Себя только насмешим. Да и...
– А у нас два пути и есть: помирать тихо или себя смешить. Так какой лучше?
Она посмотрела на него. Совсем расстроился, плечи опустил, по щекам – глубокие борозды. Жаль его, но не дело предлагает.
– Пойду я..., – поднялась она.
И тут вдруг громко застучало по подоконнику. Оба посмотрели за окно: дождь с градом барабанил в стекло.
– Ох! Вот те и на... Зонтик одолжишь? – попросила она
– Пережди. Такой град и зонтик-то пробьет.
– Ну, тогда блины? Только чуть-чуть. Нельзя ведь тебе с ногами-то.
– Блины, – кивнул Антон Иванович.
Они канителились с блинами, дождь утихал. Антон Иванович удивлялся, как блины похожи на вкус на блины Натальи. Возвращался в дом родной запах.
А Евгения поглядывала в окно, и ее уверенность, что оставаться здесь совсем нельзя отчего-то таяла, как эти майские градины на подоконнике.
– Не запомнил я все равно, Жень, – Антон Иванович перевернул блин на сковороде, он так расстроен был ее отказом, что и простой рецепт запомнить сейчас не мог.
Она села на стул, помяла в руках кухонное полотенце.
– И хорошо. Заканчивать надо с блинами. Нельзя тебе жареное. Да и мне, – она замялась, протянула полотенце, – Давно стирал-то?
– Не помню, – отмахнулся огорченный.
– Надо простирнуть. Вот завтра стирку и организуем. И у меня там ... есть чего, – отвернулась, смотрела в окно, боялась на него взглянуть.
А он притих, страшась спугнуть услышанное.
– Останешься, Жень? – спросил тихо.
Ожившие глаза его блеснули, плечи выпрямились, и небольшая борода, хотя почти полностью седая, потянулась вверх.
– Ну, давай попробуем. Чего уж... – слезящимися голубыми глазами она смотрела в окно, стеснялась своей давно забытой девичьей стеснительностью. А потом почуяла неладное, – Ох, Антоша! Блин-то у тебя горит!
И на следующий день перевезли ее вещи. Дел и планов теперь было невпроворот.
К обеду вместе варили картошку, говорили про диету и мечтали о цветах на балконе. Спорили – какие лучше. Она ворчала, что много курит, а он вертел окурок указательным пальцем, щурился, виновато улыбался и вспоминал жену. Точь в точь. А еще она вчера назвала его, как называла Наталья – Антошей.
Потом они лежали, задрав ноги. Она – на диване, он – на кровати. Уснули оба от переполняющей усталости и эмоций.
А вечером купались по очереди, и Женя бросила полотенце на дверь – на балконе сыро. И от этого чужого полотенца было уютно – Антон Иванович был не один.
Они пили отвар мочегонный и смотрели в окно.
Измученная дождями весна ложилась на звёздные подушки и укрывалась темнотой.
Ох, май нынче выдался холодным. Красота ...
***
🙏🙏🙏
Пишу для вас...
От души благодарю за добрые слова, лайки и донаты, дорогие мои читатели!
С праздником весны и труда вас, друзья!
Мира нам, пусть он станет добрым, теплым и светлым!