Октябрь 1573 года. Деревня Кузнечиха под Вологдой, раннее утро. Ещё темно, только восточный край неба начал наливаться мутной синевой, и петух где-то за амбарами молчал, словно тоже не проснулся. Егор Семёнов, тридцатилетний охотник с тяжёлыми ладонями и рябым от оспы лицом, затягивал ремень на кожаном чехле для стрел. Жена Авдотья стояла на пороге избы, кутаясь в старый тулуп. Пахло дымком из печи, мокрой землёй и чем-то кислым от кадки с квашеной капустой у крыльца.
«Ну, ступай», сказала Авдотья. И добавила, понизив голос, будто кто-то мог подслушать в предрассветных сумерках: «Ни пуха тебе. Ни пера». Егор кивнул. «К чёрту», буркнул он привычно, не оборачиваясь. Забросил колчан на плечо и шагнул в темноту.
Этот короткий обмен фразами, который мы с вами произносим перед экзаменами и собеседованиями, перед первым свиданием и важным звонком, когда-то был совсем не формулой вежливости. Это было заклинание. Настоящее, серьёзное, произносимое шёпотом. Потому что лес слушал. И лес мог ответить.
Чтобы понять, откуда взялись эти четыре слова, нужно забыть всё, что вы знаете о лесе. Забыть грибные прогулки выходного дня, шашлыки на поляне, красивые фотографии для социальных сетей. Нужно вернуться в ту эпоху, когда лес был не местом отдыха, а территорией чужого, непонятного разума.
Для русского крестьянина XVI столетия лес начинался за околицей и тянулся, казалось, до самого края земли. Сосны стояли так плотно, что солнце не добиралось до земли даже в полдень. Мох на камнях был сырым и скользким в любое время года. А тишина имела особое качество: она была не пустой, а наполненной. Наполненной хрустом невидимых шагов, далёким уханьем сов, скрипом стволов, которые тёрлись друг о друга на ветру, словно переговариваясь. Там жили не только волки, медведи и куницы. Там обитали существа, которым не было названия в церковных книгах. Лешие, которые водили путника по кругу, так что он выходил к собственным следам через три часа. Кикиморы, чьи голоса можно было спутать с плачем ребёнка. Водяные, утаскивавшие лодки на дно. Блуждающие болотные огни, которые манили к себе, обещая тепло и кров, а заводили в трясину.
Современному человеку всё это кажется сказкой. Но представьте, что Вы в незнакомом лесу зимней ночью без фонаря, без телефона, без карты. Когда деревья скрипят, будто переговариваются между собой. Когда под ногами хрустит каждая ветка, а вам мерещится, что кто-то повторяет ваши шаги с опозданием на полсекунды. И тогда вы поймёте, почему те люди верили. У них не было другого способа объяснить мир, в котором они жили. Охотник уходил в лес один. Иногда на сутки, иногда на целую неделю. Он нёс с собой немного: лук, стрелы, нож, кусок хлеба, огниво. Зависел от леса полностью: от дичи, которую выслеживал, от тропы, которая могла завести в болото, от погоды, менявшейся за один час. Лёгкий снежок превращался в пургу. Тонкий лёд на реке проваливался под ногой. Зверь, казавшийся мёртвым, поднимался и бросался навстречу. В этом мире родилась целая система правил обращения с невидимым. Не религия и не магия в прямом смысле. Скорее набор негласных договорённостей с силами, которые нельзя было ни увидеть, ни понять. Но можно было обхитрить.
Нельзя было свистеть в лесу, потому что свист привлекал ветер, а с ветром приходили духи. Нельзя было говорить «последний» про свою охоту: лес мог принять это буквально. Нельзя было считать добычу вслух, пока не вернулся домой, потому что кто хвастает раньше срока, того лес накажет. И самое главное: нельзя было желать охотнику удачи перед выходом из дома.
Почему? Сейчас объясню. Суть этого запрета была проста и одновременно поразительна. Охотники верили, что злые духи, лесные и домашние, внимательно слушают всё, что говорится перед порогом. Каждое слово. Каждый шёпот. Если жена скажет мужу «принеси много дичи» или «удачной охоты», духи услышат и сделают иначе. Лес замолкнет, тропки спрячутся, зверь уйдёт в дальние чащобы. Потому что духи, по народным представлениям, существа завистливые и мелочно вредные. Они не терпят чужого счастья и прикладывают все свои невидимые усилия, чтобы его отнять.
А что, если обмануть их? Что, если не пожелать охотнику удачи? А полного, безоговорочного провала? Сказать ему: «Ни пуха тебе». Это значило: не добудешь ни одного зверя, не принесёшь домой ни единой шкуры. «Ни пера». Не подстрелишь ни одной птицы, ни рябчика, ни утки, ни глухаря. Провал по всем статьям. Духи слышат и радуются. Потирают невидимые ладони. Этому человеку и так не повезёт, стараться незачем. И отворачиваются, довольные собой. А охотник тем временем спокойно уходит в лес. Без хвоста из невидимых вредителей. Ловушка захлопнулась. Красиво, правда? Но у заклинания было продолжение. Без неё первая не работала.
«К чёрту!»
Представьте эту картину. Жена стоит на пороге и желает мужу добра, замаскированного под зло. А он в ответ посылает её к нечистой силе. Грубо? Оскорбительно? Ни то ни другое. Это была вторая половина магической формулы, её финальный замок. Логика строилась так. Авдотья произнесла «ни пуха ни пера», обманув злых духов фальшивым пожеланием неудачи. Но духи, хоть и завистливые, не совсем глупы. Они способны заподозрить подвох. Муж и жена ведь обычно любят друг друга. Почему вдруг она желает ему плохого? Может, притворяется? Вот тут Егор и отвечает: «К чёрту!» Он как бы подтверждает: да, между нами разлад, я на неё зол, она меня обидела. Никакой теплоты тут нет. Никакого сговора. Всё выглядит правдоподобно.
Духи окончательно успокаиваются и теряют интерес. Это был крохотный домашний спектакль, который разыгрывался каждое утро для невидимой аудитории. Два актёра, две реплики, полная конспирация. Маленький театр на двоих, в декорациях бревенчатой избы, с запахом печного дыма вместо кулис и ледяным рассветом вместо софитов. Но в этом обмене скрывалась удивительная загадка. Муж и жена, произнося ритуальные фразы, заключали тайный договор. Мы оба знаем правду. Мы оба хотим друг другу добра. Но мы притворяемся враждующими перед теми, кто может помешать. Это интимность особого рода. Совместная игра против враждебного мира. Заговор двоих, в котором каждый знает свою роль без единой репетиции.
Я часто думаю о том, сколько нежности прятали за грубым «к чёрту» люди, произносившие эти слова всерьёз. Охотник, не добывший дичи, мог не пережить зиму. Его дети голодали бы. Жена варила бы пустые щи из последних запасов, считая каждую горсть крупы. Пожелание «ни пуха ни пера» было не шуткой. Это была молитва, вывернутая наизнанку, произнесённая с той же серьёзностью, с какой в церкви читают «Отче наш».
Только адресат был другой. Не Бог. А те, кого боялись. Фраза пережила охотничий быт. Она вырвалась из деревенских изб и потянулась в города, на ярмарки, в трактиры, в канцелярии и гимназии. Как именно это произошло?
Точную дату назвать невозможно. Язык не ведёт дневников и не оставляет расписок. Но можно проследить логику. В XVII и XVIII столетиях охота постепенно переставала быть единственным способом прокормиться. Появились ремёсла, торговля, промыслы, мануфактуры. Но суеверия оказались живучее экономических укладов. Они переселялись из одной эпохи в другую, как жильцы из снесённого дома: вроде бы всё новое, а привычки старые. Охотничьи приметы перекочевали из леса в повседневную жизнь, потому что повседневная жизнь тоже была полна рисков, неопределённости и зависимости от сил, которые человек не мог контролировать.
Если раньше «ни пуха ни пера» говорили только тому, кто шёл за зверем, то постепенно слова стали произносить перед любым рискованным делом. Идёшь на ярмарку продавать товар? Ни пуха ни пера. Сдаёшь экзамен в гимназии? Ни пуха ни пера. Просишь руки чужой дочери у строгого отца? Ни пуха ни пера, дружок, потому что батюшка её суров, бережлив и разборчив. Механизм остался прежним. Невидимые силы, как бы вы их ни представляли, по-прежнему подслушивали. И по-прежнему норовили вставить палку в колёса. Желать добра напрямую было опасно. Всё равно что класть кошелёк на виду посреди базарной площади.
Пётр I, при всей своей страсти к европейским порядкам, суеверия из русского обихода не вытравил. Да, судя по всему, и не пытался всерьёз. Его ближайшие сподвижники, люди образованные, побывавшие в Голландии и Германии, говорившие на нескольких языках, всё равно плевали через левое плечо и стучали костяшками пальцев по столешнице. Александр Меншиков, первый губернатор Петербурга, построивший город на невских болотах, по свидетельству современников, никогда не начинал важных дел в понедельник. Екатерина I переходила на другую сторону улицы при виде чёрной кошки, и ни один придворный не смел по этому поводу усмехнуться. Эти люди командовали армиями и флотами, чертили границы на карте Европы. И при этом жили в мире, где слово имело вес не только политический, но и магический.
Интересно, что в русской литературе XIX века фраза «ни пуха ни пера» почти не встречается в печатном виде. Тургенев в «Записках охотника», казалось бы, мог бы упомянуть её десятки раз. Но предпочитал обходиться описанием охотничьих сцен без ритуальных формул. Возможно, считал это слишком простонародным для изящной словесности. А может быть, срабатывало другое: записать заклинание означало лишить его силы. Ведь заклинание живёт в голосе, в шёпоте, в выдохе. На бумаге оно превращается в обычный набор букв. Но в устной речи фраза чувствовала себя прекрасно. Студенты произносили её перед экзаменами, передавая от курса к курсу, как эстафету. Офицеры бормотали перед дуэлями, где от одного выстрела зависела честь и жизнь. Артисты шептали за сценой перед выходом к публике, которая могла вознести на вершину или уничтожить.
И вот тут история делает неожиданный поворот. Театральный мир оказался для этого заклинания идеальной средой обитания. Потому что театр сам по себе территория суеверий, пожалуй, даже более густых и причудливых, чем охотничий лес.
Актёры боятся многого. Финальной репетиции, которая прошла слишком гладко: это верный знак, что премьера провалится. Живых цветов на сцене до финальных поклонов. Свиста в гримёрке, потому что свист привлекает бедность. Упавшего текста роли: если листы рассыпались, надо на них сесть, а не просто собрать. Зеркала, повёрнутого к двери. Новых туфель на премьерном спектакле. Список запретов в каждом театре свой, передаётся из поколения в поколение с той же серьёзностью, с какой передают секреты мастерства.
Почему именно актёры так суеверны? Я думаю, всё просто и немного печально. Их профессия, как и профессия того самого охотника с колчаном на плече, непредсказуема в самой своей сердцевине. Можно репетировать месяцами. Знать текст наизусть. Выстроить каждый жест и интонацию до мельчайшей паузы. И всё равно выйти на сцену и провалиться. Голос сядет. Партнёр забудет реплику. Зритель в первом ряду начнёт кашлять в кульминационный момент, и весь эмоциональный заряд сцены рассыплется. Или, что ещё мучительнее, между актёром и залом просто не возникнет того электрического контакта, без которого спектакль мёртв. Он будет технически точным и мёртвым, как бабочка под стеклом. Контролировать это невозможно. А по-этому, остаётся одно: договариваться с невидимыми силами. Или обманывать их. Знакомая стратегия?
«Ни пуха ни пера» вошло в театральный обиход так гладко, словно всегда там было. Перед выходом на сцену, в тесном коридорчике кулис, где пахнет гримом, нагретыми софитами и чуть-чуть нафталином от костюмов, актёры шепчут друг другу эти слова. Ответ «к чёрту» произносят одними губами, чтобы не нарушить сосредоточенную тишину.
Мария Ермолова, великая актриса Малого театра, по воспоминаниям коллег, имела жёсткий ритуал перед каждым спектаклем. Она стояла в темноте за сценой ровно три минуты. Не двигалась, не разговаривала. Дышала глубоко и размеренно. Руки её были сцеплены перед грудью так крепко, что потом на коже оставались белые следы от ногтей. Когда помощник режиссёра тихо произносил «ни пуха», Ермолова отвечала «к чёрту» и делала шаг навстречу свету рампы. Этот шаг, рассказывали очевидцы, всегда был одинаковым: решительным, но не поспешным. Будто она не выходила на сцену, а входила в другой мир, где законы обычной жизни больше не действуют.
Это было уже не суеверие в первоначальном смысле. Это был психологический переключатель. Способ перейти из одного состояния в другое: из тревоги в собранность, из бытовой усталости в роль. Слова работали как ключ, поворачивающий замок в невидимой двери. По одну сторону стояла усталая женщина средних лет с больной спиной. По другую на сцену выходила королева, безумная мать, девушка, ослеплённая любовью. «К чёрту» было шагом через порог.
Балерины, оперные певцы, пианисты подхватили традицию. Перед конкурсом Чайковского «ни пуха» звучит в коридорах Московской консерватории так же привычно, как звучало в вологодских лесах четыре столетия назад. Изменились стены и потолки. Заклинание осталось прежним. Советская эпоха попыталась выкорчевать суеверия вместе с религией. Атеистическая пропаганда, общество «Знание», лекции о вреде предрассудков в сельских клубах и заводских цехах. Плакаты с крупными буквами: «Религия есть опиум народа!» Посылать человека «к чёрту», в которого ты, как сознательный строитель коммунизма, верить не должен, было по меньшей мере идеологически непоследовательно. Какой чёрт? Нет никакого чёрта. Есть диалектический материализм и пятилетний план.
Но язык оказался упрямее идеологии. Он всегда упрямее. Фраза не просто выжила. Она расцвела. Именно в советское время «ни пуха ни пера» стало по-настоящему массовым, всенародным, повсеместным. Студенты перед сессией, спортсмены перед стартом, лётчики-испытатели перед вылетом, шахтёры перед спуском в забой, хирурги перед тяжёлой операцией. Все произносили эти четыре слова, и все отвечали «к чёрту», даже те, кто носил в нагрудном кармане партбилет и ходил на собрания, где с трибуны клеймили мракобесие.
Космонавт Георгий Гречко рассказывал любопытную историю. Перед одним из его полётов провожающие журналисты принялись желать удачи. Кто-то из толпы крикнул: «Удачи вам, Георгий Михайлович!» Гречко, по его собственным словам, поморщился. «Надо было сказать „ни пуха ни пера".
Спасибо, что прочитали до конца.
Читайте также: