Автобус, тяжело вздохнув пневматическими дверями, оставил Машу на пыльной остановке у сельмага и, надсадно кашлянув соляркой, укатил дальше, в марево нагретого асфальта. Маша стянула с плеча лямку рюкзака и глубоко вдохнула. Пахло пылью, дымом от чьих-то шашлыков и прелью прошлогодней листвы из оврага. Три года. Три года она не была здесь.
Дом бабушки Шуры стоял на пригорке, глядя на деревню подслеповатыми окнами. Калитка была приоткрыта, и Маша, толкнув её, услышала родной скрип несмазанных петель. Во дворе, возле старой летней кухни, где на веревке трепыхалось выстиранное белье, стояла она. Бабушка Шура, маленькая, сухонькая, в неизменном синем платочке, сбитом на затылок.
— Приехала, — не спросила, а выдохнула бабушка, и голос её дрогнул. Сморщенные губы задрожали, и она, бросив прищепку в таз, неуклюже, по-старушечьи засеменила к внучке. Маша шагнула навстречу, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Она обняла бабушку, ощущая под фланелевой кофтой острые лопатки и родной запах — смесь лекарственного валидола, хозяйственного мыла и сухой травы.
— Приехала, бабуль. Как ты тут?
— Да чего мне сделается? — бабушка отстранилась и, щуря выцветшие от солнца глаза, вглядывалась в лицо Маши. — Похудела. И волосы эти… рыжие. Свои-то, русые, чем плохи были?
— Модно, бабуль. Это шатуш называется, — улыбнулась Маша, заходя в прохладные сени, где пахло яблоками и вениками.
— Тьфу, шатуш, — беззлобно сплюнула бабушка. — Лучше б замуж вышла. Вон, у Клавки-соседки Светка, младше тебя на два года, а уже второго родила. Живот опять на нос лезет. А ты всё в девках.
Маша промолчала. Она приехала сюда не просто так. Из Москвы она бежала, сломя голову, лишь бы не слышать звонков бывшего и не видеть посты его новой пассии. Ей нужно было спрятаться, зализывать раны там, где время течет по-другому — медленно, как мутная вода в речке Смородине. И проблемы тут были другие. Не дедлайны и корпоративная этика, а грядки, рассада и вечный вопрос — кто чего сказал у колодца.
Первые два дня прошли в блаженном ничегонеделании. Маша отсыпалась, ела бабушкины щи из печи, читала старые книги в саду под яблоней. Но деревня — это не санаторий. Деревня — это коммуна, где все на виду, и где чужое счастье или горе становится достоянием общественности быстрее, чем скисает молоко.
На третий день, ближе к вечеру, Маша отправилась в сельмаг за хлебом. Магазин представлял собой покосившееся строение с облупившейся вывеской, внутри которого пахло пряниками, керосином и выпечкой. За прилавком, облокотившись на стеклянную витрину с дешевыми конфетами, стояла тетя Клава, соседка. Гора из плоти и перманентного оптимизма. Увидев Машу, она ахнула и всплеснула пухлыми руками.
— Машка! Батюшки-святы! А я гляжу в окно — фигура знакомая, думаю, неужто Шуркина городская прикатила? — заголосила она на весь магазин. — Ну как ты там, в своей Москве? Небось, олигарха себе нашла?
— Да нет, теть Клав, — Маша кинула в корзинку буханку черного. — Какие олигархи? Работаю просто.
— А то глянь, какая краля стала! — не унималась Клава, оглядывая Машу с ног до головы. — Худая только больно. Кости да кожа. Надо тебя откормить. Приходи завтра, у нас Светка именинница, тридцать лет девке. Гулять будем! Шашлык, самогонка двойной очистки, своя, не магазинная отрава. И Лешка мой на гармошке сыграет. Ты Лешку-то помнишь?
Маша рассеянно кивнула. Лешка… Сын Клавдии, старше её на пару лет. В памяти всплыло что-то смутное: угловатый, молчаливый парень с вечно грязными от солярки руками, который всё время возился со своими тракторами. В детстве они играли вместе в войнушку в овраге, а потом она уехала в город и вычеркнула его из памяти, как вычеркивают надоевший пункт в списке дел.
— Ну и отлично, — подытожила Клава, ловко заворачивая хлеб в шуршащий пакет. — В шесть вечера чтобы как штык. Не обижай старуху. Да и бабку свою приводи, засиделась она в четырех стенах.
Вечером следующего дня Маша стояла перед старым зеркалом в бабушкиной горнице и красила ресницы. Бабушка Шура сидела на кровати, поджав губы.
— Ох, не нравится мне эта затея, — ворчала она. — У Клавки дом — проходной двор. Вечно там мужики какие-то ошиваются, гармошка орёт до утра. И самогонка эта… добром не кончится.
— Бабуль, ну я же не пить туда иду, — отмахнулась Маша. — Посижу час для приличия и вернусь. Светку поздравить надо, как-никак соседи. Ты же сама говоришь — надо с людьми по-людски.
— По-людски… — проворчала бабушка, но ничего не добавила.
Двор Клавдии гудел, как растревоженный улей. Был накрыт длинный дощатый стол, сколоченный на козлах, ломившийся от снеди: квашеная капуста, пупырчатые малосольные огурчики, холодец, дрожащий янтарным студнем, горы пирожков и, как апофеоз, огромный таз с шашлыком, от которого поднимался ароматный дымок. В глубине двора, на лавке, уже сидел гармонист, перебирая лады, и разливал самогон по граненым стаканам шустрый мужичок.
Машу сразу заприметила Светка. Та самая Светка, которая «второго родила». Она и правда была на сносях, с огромным животом, обтянутым цветастым сарафаном, но это не мешало ей носиться по двору, покрикивая на мужа и звонко хохоча.
— Машка! — заорала она, заключая гостью в объятия. — Приперлась! А говорили, зазналась совсем, в Москву свою вцепилась и носу не кажешь! Молодец, что пришла! Сань, — она дернула за рукав проходившего мимо сутулого мужика с залысинами, — ну-ка познакомься, это Машка, Шурихина внучка, помнишь, я рассказывала?
Саня кивнул, буркнул что-то нечленораздельное и тут же отошел к мангалу. Маша села с краю стола, приняла от Светки тарелку, полную еды, и стала жевать пирожок, разглядывая гостей. Публика была разношерстная: местные механизаторы с заскорузлыми руками, доярки, пара дачников из города, которые вели себя слишком громко, пытаясь слиться с местным колоритом.
И тут она увидела его.
Он стоял у ворот, засунув руки в карманы выцветших камуфляжных штанов, и смотрел прямо на неё. Это был Лешка. Но не тот угловатый подросток из её детства. Это был мужчина. Широкие плечи, обтянутые серой футболкой, короткий ежик волос, тронутых сединой на висках, и взгляд. Тяжелый, спокойный, оценивающий. Он не улыбался, просто смотрел, как смотрят на неожиданное препятствие на дороге.
Маша поперхнулась пирожком и отвела глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар. Черт. Этого еще не хватало. Она специально приехала в глушь, чтобы забыть всех мужчин разом, а тут такое.
Лешка тем временем, не здороваясь, прошел к столу и сел прямо напротив неё.
— Привет, Маш, — сказал он просто, наливая себе стакан сока. Голос у него оказался низким, грудным, с той самой деревенской октавой, от которой мурашки бегут по позвоночнику. — Давно приехала?
— Третий день, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.
— Видел, как ты с автобуса сходила, — он усмехнулся уголком рта. — Чемодан на колесиках по грязи тащила. Смешно.
— У нас асфальт, вообще-то, — парировала Маша, чувствуя раздражение от его снисходительного тона.
— У вас, может, и асфальт. А у нас жизнь другая, — он отпил сок и пристально посмотрел на неё. — Ты надолго?
— Не знаю. Как пойдет.
В этот момент к столу подвалила та самая шумная пара дачников. Женщина, крашеная блондинка с ярким маникюром, которую представили как Ларису, тут же плюхнулась рядом с Лешкой и положила свою холеную ладонь ему на плечо.
— Алексей, ну что же вы от гостей прячетесь? — проворковала она, стреляя в него глазками. — Обещали лично за мангалом поухаживать, а сами тут прохлаждаетесь с молодежью.
Машу передернуло от этого «с молодежью» и от того, как фамильярно эта Лариса трогает Лешку. Она сама не поняла, откуда внутри взялась эта внезапная, острая, как бритва, иголочка ревности. С какой стати? Она этого мужика сто лет не видела.
— Успеется, Ларис, — спокойно ответил Лешка, но плечо не убрал. — Маш, ты ешь, ешь. А то смотри, какая прозрачная стала.
— Зато Лариса Дмитриевна у вас цветет, — не удержалась Маша, кивнув на блондинку.
Лариса поджала губы, а Лешка вдруг расхохотался. Смех у него был заразительный, открытый.
— Огонь, — сказал он, отсмеявшись, и посмотрел на Машу уже с каким-то новым, неподдельным интересом. — Зубки острые. Это Москва тебя так закалила?
— Жизнь закалила, — буркнула она.
Праздник набирал обороты. Гармонист рванул «Валенки», и часть гостей высыпала плясать на утоптанную землю. Подняли тост за Светку, потом за её будущего ребенка, потом за мир во всем мире. Маша выпила пару глотков самогона, и голова приятно закружилась. Лешка больше не отходил. Он сидел рядом, отгоняя от неё излишне ретивых кавалеров, и рассказывал о деревне, о том, что стал главным инженером в местном хозяйстве и теперь отвечает за всю технику.
— Скучно тебе тут было бы, — вдруг сказал он, когда гармонь стихла на перерыв. — Ты ж девочка городская.
— С чего ты взял?
Он пожал плечами и кивнул на её руки с аккуратным маникюром.
— Не по земле руки. Не по дровам. Ты сюда отсидеться приехала, как в окопе. Перекантуешься и свалишь обратно, к своим… дедлайнам.
От его слов повеяло холодом. Он говорил правду, но правду, которую Маша сама себе боялась признать. Она ведь и правда думала: пара недель, и назад. Только вот зачем? Что её там ждет в Москве? Съемная квартира и работа в опостылевшем офисе? Но и здесь её никто не ждет. Кроме бабушки.
— А что, если нет? — тихо спросила она, глядя на тлеющие угли мангала.
— А ты проверь, — Лешка наклонился ближе, и она почувствовала запах солярки, сена и чистого мужского тела. — Завтра с утра иду выставлять ульи на точке. Дел по горло, помощник нужен. Если не боишься пчел и мозолей, приходи.
— Свидание назначил, — хихикнула подошедшая Светка, которая всё слышала. — Леш, ты полегче с городскими. У них вон, Тиндеры всякие, рестораны. А ты — пчелы.
— Свет, иди за мужем следи, — беззлобно отмахнулся Лешка. — А то он у тебя опять у мангала все пирожки схватил.
Ночью Маша лежала в своей кровати и смотрела в потолок. За окном заливались соловьи, такие громкие, что, казалось, они сидят прямо под подушкой. Перед глазами стояло лицо Лешки. Его тяжелый взгляд, его уверенность, его руки. И эта Лариса, которая клеилась к нему, как муха на мед.
«Да какая мне разница? — злилась Маша на себя. — Пусть клеится. Я сюда не за этим приехала».
Но внутренний голос ехидно шептал: «Врешь, Машка. Врешь».
На следующее утро она проснулась ни свет ни заря от стука в окно. Накинув бабушкин халат, она выскочила на крыльцо и обомлела. Лешка стоял, облокотившись на старенький УАЗик, и курил.
— Ты что тут делаешь? Семь утра вообще-то, — возмутилась она, запахивая халат на груди.
— Я ж говорил — ульи. Решил, что городские спят до обеда по привычке, — он бросил окурок в жестянку и улыбнулся. — Собирайся. Дам тебе старую робу, чтобы ты свою красоту не угваздала.
— А я еще и не соглашалась, между прочим!
— Бабушка твоя уже согласилась, — хмыкнул он. — Сказала: «Забирай её, окаянную, хоть от телефона отлипнет и свежим воздухом подышит».
Маша оглянулась на дом и увидела в окне бабушку. Та, хитрая, утирала рот платком, пряча улыбку.
Пасека стояла на краю цветущего луга, у самого леса. Пахло медом, травами и влажной землей. Маша, одетая в несуразно широкую штормовку и накомарник, чувствовала себя космонавтом, но отчего-то ей было безумно хорошо. Лешка работал споро, молчаливо, ловко переставляя тяжелые корпуса ульев. Пчелы гудели вокруг них плотным, живым облаком.
— Не бойся, — сказал он, заметив, как она замерла, глядя на пчелу, севшую ей на рукав. — Они суеты не терпят. Если спокойно, не тронут.
— Я спокойна, — сказала Маша дрожащим голосом.
— Ага, — он подошел сзади и аккуратно снял пчелу с её рукава. Его пальцы на мгновение задержались на её запястье. — Спокойна, как лист на ветру.
Привал устроили на бревне, с видом на речку. Лешка достал из рюкзака вареные яйца, хлеб и бидон с молоком.
— Ну и денек, — выдохнула Маша, разглядывая свои руки, на которых уже проступали красные следы от травы и коры. — Я думала, ты шутил про мозоли.
— Я не шучу никогда, — серьезно ответил он. — Я, Маш, человек простой. Что думаю, то и говорю. И ты мне тогда, на гулянке, интересной показалась. С перцем. Но есть одна проблема.
— Какая? — она напряглась.
— Эта дамочка, Лариса, — Лешка сплюнул травинку и нахмурился. — Она не просто дачница. Она бывшая жена моего другана. Сашки, Светкиного мужа. Мы с Сашкой вместе работаем. А она сюда каждое лето мотается, нервы ему треплет... — он запнулся, будто решая, говорить ли дальше. — Короче, она увидела, что я на тебя смотрю. И теперь от злости лопнет. А она баба мстительная, весь поселок на уши поставит, сплетни распустит. Оно тебе надо?
— Сплетни? — Маша усмехнулась. — Я в Москве в таком серпентарии работаю, что ваши деревенские интриги — это детский сад.
— Не скажи. Тут ставки другие. Тут не уволят, а жизнь отравят так, что взвоешь.
Не успели они вернуться в деревню, как первая волна «интриг» накрыла их с головой. У колодца стояла Клавдия и, размахивая руками, о чем-то шепталась с соседкой, тетей Зиной. Увидев Машу, вылезающую из УАЗика Лешки, Клавдия всплеснула руками и бросилась к ней.
— Машка! — запричитала она. — Ты что же это делаешь-то? Ты зачем к мужику чужому в машину садишься? Там, у леса-то?
— В каком смысле — к чужому? — опешила Маша. — Лешка — ваш сын, какой он чужой?
— Так ведь он не просто сын! — Клавдия понизила голос до зловещего шепота. — Ты не знаешь, а он ведь с Ларисой путается! Она всем говорила, что у них любовь и скоро свадьба! Светка моя как узнала, что ты с ним поехала, так в слезы! Говорит: «Мам, это ж позор, перед людьми стыдно! У Лариски мужика уводит!»
Маша стояла, как громом пораженная. Лешка с Ларисой? Свадьба? Но зачем он тогда всё утро провел с ней? Зачем говорил, что Лариса — бывшая жена друга?
— Теть Клав, вы что-то путаете, — тихо сказала она, чувствуя, как под ложечкой засосало от нехорошего предчувствия. — Лешка сказал, что Лариса — бывшая жена Саши.
— Да что ты! — Клава отмахнулась. — Бывшая-то она бывшая, развелись они давно. Но она ж вернулась! И прямо сказала, что положила глаз на Лешку. Сашка-то ей не нужен, он тихий, непьющий, скучный ей. А Лешка — мужик видный, при хозяйстве. Она это так и обставила: «Я, говорит, за Лешкой, как за каменной стеной буду». И он вроде не против был. А тут ты явилась, и всё кувырком!
Маша зашла во двор к бабушке на ватных ногах. В голове билась одна мысль: «Не против был. Он не против был». Флирт, прикосновения, приглашение на пасеку — что это было? Желание позлить Ларису? Или развлечься с заскучавшей городской дурочкой?
Бабушка Шура сидела на скамейке и перебирала крупу.
— Ну, чего нос повесила? — спросила она, не поднимая глаз.
— Бабуль, это правда? Про Ларису и Лешку?
Старуха вздохнула тяжело, отставляя миску.
— Правда, внучка. Лариска эта — баба хваткая. Приезжает, как к себе домой. И Лешку нашего заприметила. Ходили они, да. Он мужик свободный, она свободная. Но чтоб до свадьбы — вранье. Клавка сама и придумала, чтобы тебя отвадить.
— Меня? Зачем?
— А чтоб Светке её это на руку было. Лариска-то всё равно чужая, а вот если Лешка на тебе, городской, женится, уедет он из деревни. А он тут нужен, он один на всю округу технику знает. Светка боится, что брат бросит хозяйство, если за тобой увяжется. Им выгодно, чтоб он с Ларисой сошелся. Тогда он привязан останется.
К вечеру атмосфера в деревне накалилась до предела. Маша, не в силах сидеть дома, пошла к реке, чтобы остудить голову. И там, у старого моста, нос к носу столкнулась с Ларисой. Блондинка была одна. Без своего нарочито веселого оскала, без жеманства. Она стояла и курила длинную тонкую сигарету, глядя на воду. Увидев Машу, она не ушла, а, наоборот, шагнула навстречу.
— Решила поплавать? — холодно спросила Лариса. — Вода ледяная еще.
— Подышать, — коротко ответила Маша, пытаясь обойти её.
— Стой, — Лариса схватила её за локоть. Пальцы у неё были цепкие, с острыми ногтями. Она заглянула Маше в лицо, и в её глазах металась даже не злость, а дикая, затравленная тоска. — Послушай, девочка. Я знаю, ты сейчас запуталась. Я понимаю, Лёшка — мужик красивый. Но ты здесь пыль столбом, поиграешь и уедешь. А мне он… — голос её сорвался. — Мне он нужен. Я из-за него вернулась сюда, в эту дыру. Я ради него готовлю, стираю, перед соседками унижаюсь, терплю насмешки, что Сашку бросила. У меня всё на кону. А у тебя таких московских — по десять штук на квадратный метр. Дай нам шанс. Просто исчезни так же внезапно, как появилась.
Маша выдернула локоть. В груди клокотала смесь брезгливости и странной жалости.
— Если тебе нужен мужчина, который не знает, чего хочет, и которого надо ловить, унижаясь, — пожалуйста, — сказала Маша звонко и четко. — Забирай. Только вот он мне не вещь, чтобы его «отдавать». Он сам решит.
Она развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной ненавидящий взгляд Ларисы. Развязка наступила внезапно, в тот же вечер. В дом бабушки Шуры без стука ввалился Сашка, муж Светки. Тот самый тихий, сутулый мужик с залысинами. Он был пьян, чего за ним отродясь не водилось, и растрепан.
— Маша! — закричал он прямо с порога. — Ты должна знать! Лешка! Он поехал к Ларисе домой! Клавдия сказала, что ты у моста с ней поругалась, и она теперь истерику закатила, а Лешка к ней помчался утешать! Слышишь? Пока ты тут сидишь!
Бабушка Шура перекрестилась. Маша побелела.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, и губы её не слушались.
— А затем, что я ненавижу эту бабу! — Сашка стукнул кулаком по дверному косяку. — Она и мне жизнь сломала, и до Лешки доберется. А ты… ты ему правда нравишься! Я пацана с детства знаю! Он при тебе другой становится! Живой! Да только он дурак, ведется на бабьи слезы. Беги туда, пока не поздно! Забери его!
Маша посмотрела на бабушку. Шура молча кивнула на вешалку, где висел плащ.
До дома Ларисы она бежала через всю деревню, не чуя под собой ног. Окна горели ярко. Внутри глухо надрывался телевизор. Маша рванула дверь и вошла без стука.
Картина, которую она застала, была красноречивее всяких слов. Лариса, с распущенными волосами и в шелковом халате, висела на шее у Лешки, уткнувшись лицом ему в грудь. Сам Лешка стоял к Маше спиной, чуть покачиваясь, и похлопывал женщину по спине, успокаивая.
— Леша! — позвала Маша громко.
Он обернулся резко. В его глазах мелькнуло удивление, потом растерянность, потом тень вины.
— Маш? Ты чего тут?
— Я? — она горько усмехнулась, переводя взгляд с него на Ларису, которая, увидев её, тут же еще крепче вцепилась в мужскую руку. — Да так, мимо проходила. Интересуюсь: все-таки решился? Утешаешь?
— Погоди, — он попытался отцепить от себя Ларису, но та вцепилась мертвой хваткой. — Здесь не то, что ты думаешь. Она позвонила, сказала, что таблеток наглоталась, что жить не хочет. Я приехал — никаких таблеток, просто истерика. Я не мог уехать.
— Конечно, не мог.
— Леша, ну скажи ей! — взвизгнула Лариса. — Скажи, что это всё ошибка! Что она чужая здесь!
Повисла тишина, страшная, вязкая, нарушаемая лишь гулом телевизора. Лешка медленно, но верно разжал пальцы Ларисы на своем предплечье. Решительно и твердо. Он взял её за плечи и отстранил от себя на расстояние вытянутой руки.
— Лариса, хватит, — сказал он устало, но веско. — Хватит этого цирка. Ты ничего не глотала и глотать не собиралась. Не смей манипулировать мной. И при Маше не смей. Ты меня в неудобное положение ставишь.
Он повернулся к Маше и шагнул к ней. Он подошел совсем близко, так, что она видела крошечный шрам у него на брови и бисеринки пота на висках.
— Я поехал сюда, потому что ты стояла у моста с таким лицом, будто война. Потому что мать прибежала, сказала, что вы поругались и Лариса готова тебя уничтожить. Я хотел решить вопрос, чтобы тебя не трогали. Понимаешь? Не её утешить — тебя защитить.
Маша молчала, кусая губы. Ком в горле мешал говорить.
— Я тебя с утра искал, как дурак, — продолжал он тише. — Ты ушла на реку с таким видом, будто мы с тобой враги. А я тебе никто. Но я не хочу быть никем.
— А Лариса? — прошептала Маша, косясь на блондинку, которая медленно оседала на диван с каменным лицом.
— Лариса для меня — прошлое, даже не успевшее стать настоящим. Ошибка, которую я чуть не совершил от одиночества. Ты мне поверишь?
Вместо ответа Маша протянула руку и сама сжала его горячие, шершавые пальцы. Лариса за их спинами вдруг глухо, страшно засмеялась.
— Вы пожалеете, — сказала она одними губами. — Оба пожалеете. Ты, деревенщина, бросишь тут всё ради неё и сгниешь в Москве под забором. А она тебя поматросит и бросит.
Лешка обернулся. В его голосе зазвучал металл.
— Нет, Лариса. Это ты нас бросишь. Прямо сейчас соберешь вещи, сядешь в машину и уедешь в город. Не навсегда — просто уедешь, чтобы остыть. Потому что еще один такой спектакль, и я расскажу всему поселку, как ты угрожала Маше. И поверь, после этого тебя даже Клавдия на порог не пустит.
Блондинка ничего не ответила. Она только смотрела, как они уходят, держась за руки. Её лицо, залитое светом экрана, превратилось в неподвижную маску.
Уже на улице, когда они остановились под старой липой у дома бабушки Шуры, Лешка поднес её ладонь к своим губам.
— Шатуш, значит, — тихо сказал он, перебирая пальцами её рыжие пряди.
— Шатуш, — Маша улыбнулась дрожащими губами, чувствуя, как колотится сердце.
— Красивое слово. Но ты красивее.
Над деревней плыл майский густой вечер, пахло сиренью и дымком с соседнего участка. Сашка не спалил шашлыки. Клавдия с соседкой недоумевали, куда подевалась Ларисина машина. А Маша, засыпая в своей старой комнате, слушала, как бабушка ворчит в сенях:
— Ну хоть бы раз приехала спокойно, без этих разборок. Городские вы, городские...
Маша улыбалась в темноте. Завтра Лешка обещал показать ей дальний луг, где цветет иван-чай. И она точно знала, что ради этого луга, ради этого майского воздуха и пары серых глаз, которые смотрят на неё без вранья, она задержится в деревне подольше. Может быть, на целую жизнь.