У калитки стояла машина Андрея, а возле сарая уже громоздились чужие пластиковые ящики, чистые, пустые. Такие не в гости везут. Такие привозят, когда заранее знают, что будут грузить. Галина даже не сразу открыла щеколду. Из теплицы донёсся голос Веры:
— Да будет, Свет, будет. У мамы этих помидоров каждый год как грязи. Я тебе розовых отложу.
Галина толкнула калитку плечом и вошла. На клубничной грядке сидел Кирилл с дуршлагом, уже перемазанным ягодным соком. Не собирал — ковырял. Лез прямо в кусты, ломал усы, наступал кроссовками на влажную землю. Возле крыльца Андрей раскладывал мешки, те самые белые, в которых картошку обычно и везут.
Он поднял голову, как будто мать должна была обрадоваться.
— Во, и ты уже приехала. А я думаю, где тебя носит. Мы пораньше решили, пока не жарко.
Галина поставила сумку у крыльца. Она с утра ехала на первой маршрутке, чтобы собрать огурцы, перебрать помидоры в дальней теплице, подлить смородину и вечером увезти домой два ведра под засолку. На кухонном столе у неё с ночи лежали новые крышки, сахар и лист бумаги, где было написано: «Котёл — добрать 27 000». Она уже месяц считала, сколько сможет выручить за розовые помидоры, огурцы и ягоду по знакомым. А тут у сарая стояли чужие ящики, и сын раскладывал мешки с таким видом, будто всё давно обговорено.
— Пораньше для чего? — спросила она.
— Ну как. Картошку хоть часть забрать, пока багажник пустой. И огурцы, если много. Ленка сказала, на неделе закрывать будет.
Вот это «забрать» он бросил так легко, будто речь не про её грядки, а про хлеб по пути домой.
Из теплицы вышла Вера с телефоном у уха, красная, потная, с ведром, зажатым между локтем и боком. Увидела мать, кивнула, ещё не договорив.
— Всё, Свет, потом наберу. Я на месте. Тут как раз уже собирать можно.
Она сбросила вызов и сразу повернулась к Галине.
— Мам, Кирюшу я тебе до среды оставлю, ладно? У меня опять график перекроили, а лагеря уже нет. Ему тут хорошо. Воздух, ягода. И ты всё равно здесь.
Не спросила. Поставила в известность.
Галина посмотрела сначала на дочь, потом на сына.
— А спросить меня никто не хотел?
Андрей выпрямился, отряхнул ладони о шорты.
— Мам, ну чего ты с порога. Мы же свои.
— Свои, — повторила Галина. — Я вижу. Ящики свои, мешки свои, планы тоже уже свои.
Кирилл подбежал с дуршлагом.
— Баб, я уже набрал.
В дуршлаге была не столько клубника, сколько зелёная мелочь, трава и мятая ягода. Галина взяла дуршлаг, посмотрела, поставила на ступеньку.
— По клубнике так не ходят. Сначала кеды отряхни.
Вера уже снова полезла в теплицу.
— Мам, потом покажешь, где у тебя большие банки. Я думаю, огурцов литров на десять точно будет. Я с собой крышки не брала, у тебя же есть.
— У меня есть, — сказала Галина. — Потому что я их купила.
— Ну и что? Я потом верну.
«Потом верну» у Веры было из той же породы, что и «созвонимся». Вроде сказано, а дальше как вода в песок.
Галина пошла к сараю. Дверь была распахнута. На полке, где лежали шпагат, перчатки и пакетики с семенами на будущий год, уже всё стояло не так. Кто-то сдвинул коробку с крышками, выставил к проходу ящик для яблок, вытащил старую эмалированную кастрюлю. В тазу, где она с вечера замочила огурцы, теперь плавали листья смородины. Значит, Вера уже и ветки наломала.
Галина повесила сумку на гвоздь и сняла кофту. В сарае пахло сухой землёй, старыми досками и укропом. Обычно этот запах её успокаивал. Сегодня — нет.
— Мам, — крикнул Андрей от грядок, — лопата где? Та, с коротким черенком. Я молодую подкопаю. Нам много не надо, мешка два.
Галина вышла из сарая.
— Ты с ума сошёл? Какая молодая картошка в конце июля, мешка два? Я ещё неделю её трогать не собиралась.
— Да ладно тебе. Нормальная уже. Мы же не на рынок, себе.
Сказал так, как говорят человеку, который зачем-то упрямится на пустом месте.
Вера подхватила:
— И мне хоть ведро мелкой. Кирюха жареную любит.
Галина посмотрела на грядки. Картошка ещё стояла крепкая, ботва не легла. На огурцах только-только пошла хорошая волна. Помидоры в дальней теплице начали наливаться, но розовые ещё держались. Это она знала не по виду из машины. Она каждый вечер после работы ползала тут с лейкой, подрезала, подвязывала, обирала пасынки, травила тлю на смородине, мыла банки, покупала сахар, крышки, верёвку, плёнку на вторую теплицу. В мае отдала четыре с половиной тысячи только за рассаду перца и помидоров, потому что своя плохо взошла. Потом две тысячи сто — на удобрения и шланг. Потом ещё полторы тысячи за воду председателю и две тысячи соседу, который два раза привозил навоз. Всё это у неё было записано в зелёной школьной тетради. Сначала она сама над собой посмеивалась: вот, мол, до чего дошла, огурцы в бухгалтерию оформила. А потом перестала. Иначе получалось, что огород вроде свой, а денег от него ноль.
Андрей уже шагал к сараю.
— Так где лопата-то?
— Там же, где была. Только картошку ты сегодня копать не будешь.
Он остановился.
— Это ещё почему?
— Потому что рано. Потому что я сказала: рано. Потому что на неё уже есть расчёт.
— Какой ещё расчёт? — усмехнулась Вера. — Мам, ты как про цемент говоришь.
Галина не ответила. Пошла в домик, открыла окно на кухоньке, достала из тумбочки кружку, сполоснула. Хотелось хоть воды выпить спокойно. Но за спиной уже шёл тот самый привычный шум, из которого у неё много лет и складывались дачные выходные. Дети говорят не с ней, а поверх неё. Сын гремит ведром. Дочь объясняет внуку, где малина послаще. Кто-то уже открыл холодильник. Кто-то спрашивает, есть ли хлеб. И всё это так буднично, что если со стороны посмотреть, будто ничего страшного. А внутри прямо скребёт.
Когда Андрей вошёл в домик, он держал в руках пакет с крышками.
— Эти можно брать?
— Нет.
Он даже не сразу понял.
— В смысле нет?
— В прямом.
— Мам, ты чего такая сегодня?
Она поставила кружку на стол.
— Такая — это какая?
— Ну. Сразу в штыки. Мы же не чужие приехали.
— Вот именно, что не чужие. Чужие хоть спрашивают иногда.
Он положил пакет обратно на стол, уже с тем лицом, какое у него бывало в детстве, когда ему запрещали идти гулять в дождь. Не то чтобы обиженное. Скорее озадаченное. Как это так — ему вдруг помешали жить по привычке.
— Мам, я вообще не понял. Мы приехали помочь. Мешки привёз, Кирюху отвлёк, сейчас соберём огурцы, тебе легче.
— Мне легче от того, что вы соберёте и увезёте?
— Ну а чего их оставлять? Перерастут.
Галина посмотрела на пакет с крышками, потом на сына.
— Андрей, а ты знаешь, сколько стоит сейчас пачка крышек?
— Да при чём тут крышки.
— При том. Сколько стоят, знаешь?
— Нет.
— И ящик пластиковый знаешь, сколько? И сахар, и уксус, и дорога, и вода. Ты хоть раз посчитал?
Он поморщился.
— Мам, ну не заводись. Ты как будто я у тебя последние деньги прошу.
— А ты не просишь. Ты уже приехал брать.
Снаружи Вера крикнула:
— Кирилл, из теплицы выйди. Не трогай это. Мам, у тебя где ножницы? Я пасынки обрежу, раз уж здесь.
Галина вышла на крыльцо.
— Нигде. Не надо там ничего резать.
— Да я вижу, что заросло. У тебя тут пока дождёшься. Я быстро.
Вот это «у тебя тут» Галину и кольнуло. Не «давай помогу». Не «можно я сделаю». А так, будто дача давно общая, просто одна Галина где-то недорабатывает.
— Вылезай оттуда, — сказала она.
— Мам, ну что ты как неродная.
— Я как раз родная. Потому и говорю.
Вера вылезла, села на скамейку и сразу полезла в телефон. Через минуту у неё опять зазвонило, и она, не отходя, заговорила:
— Да, Свет. Ну, банки пока не знаю, у мамы посмотрю. Помидоры будут. Огурцы тоже. Нет, не сейчас, ближе к вечеру. Я же говорю, мама всё равно наделает.
Вот после этого Галину как будто не ударили даже, а просто ткнули грязным пальцем под рёбра. Она молча развернулась, зашла в домик и достала из буфета зелёную тетрадь. Обыкновенную, в клетку, с выгоревшей по краям обложкой. На первой странице было написано: «Сезон». Ниже — дата, расходы, короткие пометки. Семена, рассада, плёнка, шланг, бензин, крышки, сахар, уксус, корм кошке, вода председателю. Отдельно — кому что обещано за деньги. Марина Петровна — десять килограммов розовых. Учительница Наталья — ягода, две трёхлитровые банки огурцов. Сосед из углового дома — картошка в августе, если уродится.
Галина села за стол, открыла тетрадь и стала листать. Не для красоты. Просто чтобы самой в очередной раз не начать врать себе, будто всё это ерунда и ладно, переживём.
В домике застучали маленькие ноги.
— Баб, я пить хочу.
Она налила Кириллу компот из банки и отрезала хлеб. Мальчик сел у стола, болтая ногами.
— Ты останешься у меня до среды? — спросила она.
— Мама сказала, да.
Как будто речь шла о расписании автобуса.
Галина дала ему печенье. Он жевал и смотрел в окно, где Андрей уже примерял мешок к багажнику.
— Баб, а мама сказала, ты мне вечером оладьи сделаешь.
— Мама много чего сказала, — ответила Галина.
К обеду жара встала такая, что в теплице воздух лип к лицу. Галина всё же сорвала огурцы — не для них, а потому что и правда перерастали. Собирала быстро, с сухим сердцем, складывала в свои оцинкованные вёдра. Вера ходила за ней и между делом перечисляла:
— Мне, значит, три банки точно, Кириллу компот, и если малины наберётся, я заморожу. И ещё я Светке обещала розовых немного. Она мне брови сделает по-человечески.
Галина остановилась.
— Ты уже и моими помидорами расплатилась?
— Мам, ну не начинай. Там ящик максимум.
— А с чего ты решила, что он твой?
Вера закатила глаза, как в юности.
— Господи, мам. Не мой, твой. Только ты же не на продажу всё это растишь.
Сказала и пошла дальше. Даже не заметила, как попала. Просто высказала вслух то, что у неё давно внутри уложилось: мать растит не себе, не на котёл, не на зубы, не на старость, а им. Как будто это не огород, а большой зелёный отдел выдачи.
Галина ничего не сказала. Поставила ведро под навес и вытерла ладони о фартук.
Потом вышел Андрей, уже раздражённый.
— Я, короче, в магазин сейчас смотаюсь и обратно. Мам, картошку всё же пару рядов копну. Чего тянуть.
— Нет.
— Да почему нет-то?
— Потому что я сказала нет.
— Ты как с чужими разговариваешь.
— А вы со мной как разговариваете?
— Нормально разговариваем. Просто ты сегодня завелась с утра. Мы приехали, как лучше. Кирюха на воздухе, тебе в помощь, сами заберём, что надо. Тебе одной этого добра куда столько? Сгниёт половина.
И тут Вера, стоявшая у рукомойника, вдруг поддержала брата:
— Правда. Нам покупать, что ли, когда у тебя всё своё. Раз у тебя дача есть, грех на своих цену ставить.
Галина посмотрела сначала на дочь, потом на сына. Слова были сказаны без злобы. Вот это и было самое мерзкое. Не в ссоре, не с пеной у рта. Как очевидная вещь. Как будто речь о лишних стульях или старом одеяле.
Она сняла фартук, отнесла ведро на стол, вернулась в домик и вынесла тетрадь.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте без крика. Раз уж вы приехали брать, будем считать.
Андрей даже усмехнулся.
— Ты серьёзно, что ли?
— Более чем.
Галина села на табурет у крыльца, раскрыла тетрадь на середине.
— С апреля по сегодня. Рассада — четыре пятьсот. Плёнка — три двести. Шланг — тысяча двести. Удобрения и химия — две тысячи сто. Вода — полторы тысячи. Бензин за навоз и доски — две тысячи. Крышки, сахар, уксус — ещё почти три тысячи. Это только что я помню и записала. Теперь дальше. Если берёте огурцы — по сто двадцать за кило. Помидоры розовые — по сто восемьдесят, они у меня уже заказаны, между прочим. Картошка будет в августе, по сорок. Ягода — как на рынке, только чище. Банки и закатка отдельно. Ребёнок до среды — нет.
На последних словах Вера как будто ослышалась.
— В смысле нет?
— В прямом. Я работаю, если ты забыла. Мне в понедельник в семь быть на месте.
— Да я его утром заберу.
— А вечером кто? Ночью кто? Я не нанималась без спроса.
Андрей уже не усмехался.
— Мам, ты совсем, что ли? С нас деньги брать собралась?
— Собралась. Не с воздуха же оно всё выросло.
— Да ты нам ещё счёт выпиши.
— Если надо, выпишу.
Вера вскочила.
— Мам, ты из-за пары вёдер такой цирк устроила?
— Не из-за пары вёдер. Из-за того, что вы приехали не ко мне, а на склад. И даже этого не видите.
— Да не надо нас так выставлять, — огрызнулась она. — Как будто мы тебя обобрали.
— Пока нет. Потому что я сижу и считаю вслух.
Кирилл вышел на крыльцо с куском хлеба и остановился. Обычно у бабушки на даче шумели по-доброму, кто куда пошёл, кто что сорвал, кто подай воды. А тут все стояли тихо, и от этой тишины ребёнок даже плечи подобрал.
Андрей посмотрел на племянника, потом на мать.
— Ладно. Картошку не надо. Огурцы сколько там есть, я переведу. Только не начинай ты вот это всё. Неприятно даже.
— Мне тоже неприятно, — сказала Галина. — Не первый год.
Он достал телефон.
— Сколько?
Галина назвала сумму за два ведра огурцов и десяток кабачков, которые он тоже уже присмотрел у забора. Сумма была не страшная, но и не символическая. Ровно такая, чтобы стало ясно: это больше не «подкинуть маминого», а взять вещь, в которую кто-то вложился.
Андрей перевёл молча. Телефон коротко пискнул у Галины в кармане. Этот звук она раньше и не замечала. А сейчас услышала так отчётливо, что даже внутри что-то свело. Смешно. Собственным детям цену назвала — и сидит как опозоренная.
Вера стояла, прижав руки к бокам.
— А мне что, за ягоду по-родственному платить?
— Не по-родственному. По-человечески.
— Мам, у меня сейчас нет.
— Тогда не бери.
— Я Кирилла хотела оставить, чтобы хоть что-то успеть.
— Это твой ребёнок, Вера. Не мой график.
Дочь побледнела пятнами.
— Ты раньше другой была.
Галина закрыла тетрадь.
— Раньше я молчала. Это не одно и то же.
Минут пять никто ничего не говорил. Только муха билась о сетку на окне, и из дальней теплицы капала вода из прохудившегося шланга. Андрей, не глядя ни на кого, переложил два ведра в свои ящики, потом один ящик поставил обратно.
— Мне этого хватит, — сказал он. — Остальное пусть под заказ идёт, раз такое дело.
Сказал обиженно. Будто это мать посреди игры поменяла правила, а не он приехал играть в её огород как в бесплатный магазин.
Вера вытащила телефон, открыла приложение, долго тыкала ногтем, потом зло сказала:
— У меня только тысяча. И то до среды.
— На тысячу наберёшь ягоды и помидоров понемногу, — спокойно ответила Галина. — Банки я тебе сегодня не даю. И Кирилл с тобой уедет.
— Даже так.
— Именно так.
Вера перевела тысячу с таким лицом, будто не матери, а в микрофинансовую контору. Галина услышала второй короткий сигнал. Потом встала, взяла маленький ящик и сама положила туда ягоду, десяток огурцов, немного укропа, несколько розовых помидоров. Не из жадности урезала. Просто ровно на те деньги, которые дочь прислала.
— Вот.
— Смешно просто, — сказала Вера. — Мать родная, называется.
Галина подала ей ящик молча. Тут уже что скажешь. Всё главное и так было сказано.
Собирались быстро, но как-то неловко. Андрей отвёл Кирилла к машине, пристегнул. Мальчик захныкал, что хотел остаться у бабушки. Вера одёрнула его резче, чем надо. Потом сама же поцеловала в макушку и вытерла вспотевшее лицо салфеткой. Она тоже не была чудовищем. Просто привыкла, что мать подхватит. А сегодня не подхватила, и от этого злилась ещё сильнее.
Перед тем как сесть в машину, Андрей всё-таки обернулся.
— Мам, ты только не думай, что мы прямо пользовались. Мы просто... ну как у всех.
— Вот и не надо больше как у всех, — сказала Галина.
Он дёрнул плечом и уехал. Следом захлопнула дверцу Вера. Пыль от колёс немного поднялась на дороге и тут же осела на лопухи у канавы.
Во дворе стало тихо так резко, что Галина сперва даже растерялась. На столе под навесом стояло ведро с огурцами, умывальник подтекал, под смородиной валялся дуршлаг с мятой травой и зелёными ягодами. В теплице душно дышали помидоры. Всё осталось тем же самым. Только без голосов, которые ещё час назад считали это своим.
Она медленно прошла к клубнике, подняла дуршлаг, стряхнула мусор. Потом вернулась в домик, достала из кармана телефон и посмотрела на два перевода. Сумма небольшая. Не котёл. Не зубы. Но впервые за много лет это были деньги не из её диспетчерской зарплаты и не из экономии на себе, а за её собственные грядки, банки, спину и жару.
Галина положила телефон рядом с тетрадью и снова её открыла. На чистой странице написала сверху: «Андрей — огурцы, кабачки». Ниже: «Вера — ягода, помидоры, огурцы». Почерк вышел ровный, старый, ещё с тех времён, когда она в ЖЭКе писала ведомости от руки. Потом она достала из буфета конверт, тот самый, куда складывала на котёл, разгладила его ладонью и убрала туда две заранее снятые купюры. Телефон оставила рядом — переводы потом тоже туда перекинет.
Из теплицы опять капнуло. Галина взяла нож, пошла к шлангу, отрезала прохудившийся конец, натянула зажим, проверила ладонью воду. Потом вынесла под навес чистый ящик, стала перекладывать туда розовые помидоры — плотные, тёплые, тяжёлые. Не Вере. Не Светке с её бровями. Марине Петровне, которая ещё в среду сказала: «Галь, мне десять кило, я за ними сама приеду и деньги сразу».
Последний помидор она положила аккуратно, закрыла тетрадь, подвинула под неё конверт и отнесла ящик в прохладные сени.