Звонок от нотариуса застал меня в очереди за творогом.
– Вера Павловна? По поводу наследства Агнии Семёновны. Подъедете в четверг к одиннадцати?
– К одиннадцати не смогу. Работа.
– Тогда после обеда. Только документы не забудьте.
Творог я не взяла. Стояла и думала о тётке, которую видела последний раз лет восемь назад. Она тогда приехала к маме на поминки, посидела в уголке, съела кусок кулебяки и уехала на первом же автобусе. Никому ничего не сказала. Мама потом долго ворчала: «Вся в своего Виктора. Слова человеческого не дождёшься».
Кто такой Виктор, я не знала.
Агния жила в Ступино. Двухкомнатная квартира, заваленная холстами, запах скипидара, кот Бомбей, который дожил до шестнадцати и умер раньше хозяйки. Я была у тётки два раза в жизни. В первый – в девять лет, мама возила меня показать родственнице. Тётка тогда нарисовала мой портрет углём и отдала мне. Портрет мама выбросила по дороге домой. Сказала: «Как покойница на нём». Я запомнила.
В четверг я поехала.
Нотариус оказался молодым, в очках с толстой оправой, с манерой подолгу молчать между фразами. Он разложил передо мной три листка и сказал:
– Квартира переходит муниципалитету. По завещанию.
– Как это?
– Так распорядилась Агния Семёновна. А вам завещана одна вещь.
Он кивнул на угол кабинета. У стены стояла картина в тёмной деревянной раме, завёрнутая в серую бумагу. Размером метр на восемьдесят. Я встала, подошла, сняла бумагу.
Пейзаж. Размытое поле, серое небо, чёрная полоса леса вдали. А в правом нижнем углу грязно-бурое пятно, размазанное, будто кто-то пролил кофе и не стал вытирать. Или вытер, но плохо.
– И всё?
– И всё.
– А Эдуарду что?
– Эдуарду Семёновичу? Ничего.
Я присвистнула. Эдуард – мой двоюродный брат, сын старшего маминого брата, человек крайне обстоятельный в вопросах денег. Он звонил мне накануне и бодрым голосом обсуждал, как мы будем «делить», – в его интонации это слово означало «забирать себе». Я представила его лицо, когда он узнает, что квартира ушла городу, а ему не досталось ничего. На секунду стало легче.
– Распишитесь вот тут. И тут.
Я расписалась. Подхватила картину под мышку и поехала домой.
В электричке картина не помещалась на коленях. Я поставила её у ног, лицом к себе, и всю дорогу смотрела на это бурое пятно. Возле сидела женщина в пуховике и тоже смотрела. Один раз не выдержала:
– Сами рисовали?
– Тётка.
– А пятно зачем?
– Не знаю.
– Кофе пролили, наверное.
Она перекрестилась на пятно и вышла в Домодедово. Я поехала дальше.
Дома меня встретила дочь, Саша, пятнадцать лет, наушники в ушах, телефон в руке. Посмотрела на картину через плечо.
– Фу. Что это?
– Наследство.
– От кого?
– От тёти Агнии.
– А квартира?
– Квартиру она городу оставила.
– С ума сошла.
Саша ушла в комнату. Я прислонила картину к стене в прихожей и пошла ставить чайник. Руки дрожали. Не от обиды. От какой-то тупой, детской жалости, то ли к себе, то ли к тётке, то ли к её коту Бомбею, которого я никогда не видела.
Позвонил Эдуард. Я не стала брать трубку.
Через двадцать минут он позвонил ещё раз. И ещё. На четвёртый звонок я сдалась.
– Ну что, Верочка? Съездила?
– Съездила.
– И как?
– Квартира городу. Мне картина.
На том конце молчание. Потом короткий, неприятный смех.
– Издеваешься.
– Нет.
– Это она издевается. Из могилы. Я тебе говорю, Верочка, это надо оспаривать. У неё был маразм, это все видели. Соседка говорила...
– Какая соседка?
– Лида какая-то. С её этажа. Я к ней ездил.
– Ты ездил в Ступино?
– А ты думала, я сидеть буду? Там квартира за восемь миллионов, между прочим. Минимум.
Я положила трубку и выключила звук. Села на табурет в прихожей и посмотрела на картину ещё раз.
Пятно.
Обыкновенное бурое пятно, в которое упирался взгляд сразу, как только ты видел холст. Ни композиции, ни истории, только это пятно, которое всё портило.
– Выкинь её на помойку, – сказала Саша, проходя в ванную. – Серьёзно.
Я встала и взяла картину в руки. Поднесла к двери. Подумала: донесу до мусорных баков, прислоню, пусть кто хочет берёт.
И тут рама стукнула о косяк.
Не сильно. Обычный стук дерева о дерево. Но с обратной стороны что-то отвалилось, съехало, звякнуло об пол и откатилось под вешалку.
Я наклонилась.
На паркете, в полутьме, лежал маленький латунный ключ с длинной тонкой бородкой и номером, выбитым на пластине. 4187.
– Саш, – позвала я.
– Что?
– Иди сюда.
Она вышла, сняла наушники. Посмотрела на ключ в моей ладони.
– Это от чего?
– Не знаю.
– От квартиры тёткиной?
– Квартирный больше. И другой формы.
– От дачи?
– У неё не было дачи.
Мы обе молча смотрели на ключ. Я перевернула его. С обратной стороны было выбито «Сбер» и мелкими буквами, почти стёртыми, «хран. яч.».
Хранилище. Ячейка.
– Мам.
– Что?
– Это ключ от ячейки в банке, да?
– Похоже.
Саша села рядом со мной на пол. Впервые за долгое время её голос звучал без того взрослого цинизма, который она освоила к девятому классу.
– А там что?
– Откуда я знаю.
Мы ещё долго сидели на полу в прихожей, разглядывая ключ с номером 4187. Картина стояла рядом, пятном вверх. И это пятно теперь казалось мне совсем другим. Не ошибкой. Не кофе. Меткой.
Ночью я не спала.
Думала о тётке, которую почти не знала. О маме, которая никогда о ней не рассказывала ничего, кроме раздражённого. О каком-то Викторе, чьё имя всплыло единственный раз и утонуло обратно. О квартире, которую тётка оставила городу, а ведь могла оставить Эдуарду и даже не поморщилась бы. Или мне. Или Саше. Почему городу?
И главное, где этот банк?
Под утро я залезла в телефон. В сберовском приложении есть раздел про индивидуальные сейфы. Я позвонила в справочную. Женский голос, усталый.
– Добрый день. У меня ключ от ячейки покойной родственницы. Как узнать отделение?
– По номеру ключа не скажу. Ищите договор.
– Договора нет.
– Тогда никак.
Я положила трубку и уставилась в потолок. Саша спала в соседней комнате, слышно было её ровное дыхание. На подоконнике стоял фикус, который я забыла полить неделю назад.
Договор должен быть в квартире у тётки. А квартира уже не её. Точнее, ещё её, до оформления всех бумаг пройдёт месяц. И ключи от квартиры, наверное, у нотариуса. Или у той самой Лиды.
Утром я отпросилась с работы и поехала в Ступино снова.
Лида оказалась маленькой, сухой, в синем халате, с седой стрижкой под мальчика. Открыла не сразу. Посмотрела на меня через цепочку.
– Вы кто?
– Я Вера. Племянница Агнии Семёновны.
– Которая?
– У неё две племянницы?
– У неё четыре племянника, девушка. И двое приезжали. Ты какая по счёту?
– Третья, наверное.
Она хмыкнула и открыла дверь.
Квартира Лиды пахла валерьянкой и жареной курицей. На стене в коридоре висел календарь с котёнком. Лида провела меня на кухню, налила чаю в стакан с подстаканником и села возле.
– Ну, рассказывай, зачем пришла.
– Мне нужны ключи от Агниной квартиры.
– Зачем?
– Документ один поискать.
– Какой документ?
– Договор на банковскую ячейку.
Лида поставила чашку. Посмотрела на меня внимательно, по-стариковски медленно, от глаз к губам и обратно.
– Ты Верочка?
– Да.
– Которая дочь Татьяны?
– Да.
– А Эдуард, сын Василия.
– Да.
Она помолчала. Потом встала, подошла к шкафчику над раковиной, достала оттуда связку ключей и положила передо мной.
– Эдуарду я не дала. А тебе дам.
– Почему?
– Потому что Агния мне про тебя говорила. А про него нет.
Я взяла ключи. Они лежали в ладони тяжёлые, холодные.
– Что она про меня говорила?
– Что ты в детстве ей портрет позволила нарисовать. И что ты единственная из всего семейства, кто с ней поздоровался на поминках Татьяны.
– Я её не помнила почти.
– А она тебя помнила.
Лида встала, подошла к окну. За окном был двор, детская площадка, две бабушки на лавке.
– Ты знаешь, почему она квартиру городу оставила?
– Нет.
– Сказала: «Пусть семейство облизнётся». И смеялась. Она последние полгода очень смеялась. Как будто поняла что-то такое, что нам недоступно.
Я молчала.
– Иди, – сказала Лида. – Только ключи потом верни. И если что найдёшь, сама решай, чего с этим делать.
Квартира Агнии встретила меня тишиной и запахом пыли. Окна занавешены, на столе лежала засохшая булка, в раковине одна немытая чашка. Я прошла по комнатам. В маленькой стоял мольберт с пустым холстом. В большой – кровать, застеленная пледом, и деревянный секретер с кучей выдвижных ящичков.
Я села на стул перед секретером и начала выдвигать ящики один за другим.
В первом лежали квитанции за свет за семь лет.
Во втором – пачка чёрно-белых фотографий, перевязанная шпагатом.
В третьем – пузырьки с тушью.
В четвёртом – папка, серая, с завязками.
Я развязала.
Внутри лежали документы. Свидетельство о рождении Агнии. Свидетельство о смерти её матери, моей бабушки, которую я тоже не помнила. Аттестат об окончании художественного училища. И внизу договор на индивидуальный банковский сейф, отделение в Ступино, ул. Калинина, 8, номер ячейки 4187, арендатор – Дорохова Агния Семёновна.
Я выдохнула.
Под договором лежал конверт. Без надписи, заклеенный. Я чуть не вскрыла его сразу, но передумала. Положила в сумку. Вместе с договором. Вместе с фотографиями.
Перед уходом я прошлась ещё раз по квартире. В большой комнате, на стене над кроватью, висела картина. Точно такая же рама, как у моей. Только на картине была не моя размытая поляна, а портрет мужчины. Лет сорока, с узким лицом, в чёрном свитере, с кистью в руке. И в нижнем правом углу маленькая надпись: «В. А. Сотников. 1987».
Виктор Алексеевич Сотников.
Я стояла перед портретом долго. Потом вышла, заперла квартиру и поехала в банк.
Отделение на Калинина было старым, ещё советской планировки, с высокими потолками и запахом казённого линолеума. Очередь к окошку. Я взяла талон. Стала ждать.
На табло загорелся мой номер. Окошко четыре.
За стеклом сидела женщина лет тридцати пяти, в белой блузке, с гладко зачёсанными волосами и именем «Фатима Р.» на бейдже. Она посмотрела на меня без интереса.
– Слушаю.
– Я по поводу ячейки. Арендатор умер. Я наследница.
Фатима молча протянула руку. Я положила перед ней договор, ключ, свидетельство о смерти тётки и свидетельство о праве на наследство от нотариуса.
Она смотрела на бумаги долго. Пролистывала. Перекладывала. Потом взяла трубку внутреннего телефона и сказала кому-то:
– Лилия Борисовна, тут наследница по 4187. Подойдёте?
Положила трубку. Посмотрела на меня.
– Подождите.
Я ждала минут пятнадцать. Потом из служебной двери вышла высокая женщина в очках на цепочке. Она подошла к окошку, сверила мои документы ещё раз, задала несколько вопросов. Кем прихожусь, давно ли виделась, знала ли о ячейке. Я отвечала как могла.
– А почему ключ у вас оказался, если вы не знали о ячейке?
– Он был спрятан в раме картины. Я нашла случайно.
Лилия Борисовна подняла брови. Но кивнула.
– Хорошо. Пойдёмте.
Мы спустились на цокольный этаж по узкой лестнице. Там был коридор, дверь с магнитным замком, за ней маленькая комната с рядами металлических дверок в стене. Ячейка 4187 оказалась на уровне моего пояса. Лилия Борисовна вставила банковский ключ, я свой. Два поворота. Щелчок.
– Пользуйтесь. Выйду за дверь, там кнопка, как закончите – нажмите.
Она вышла. Я осталась одна.
Достала ящик из ячейки. Поставила на узкий столик у стены. Подняла крышку.
Внутри лежали:
Толстая тетрадь в коричневой обложке, перетянутая аптечной резинкой.
Серый конверт, большой, полный каких-то бумаг.
Маленькая бархатная коробочка.
Пачка денег, перетянутая резинкой, не очень толстая. Пятитысячные.
И сверху всего обычный белый конверт, на котором рукой тётки написано: «Вере».
Я взяла его первым. Руки дрожали. Вскрыла.
– Верочка, – начиналось письмо. – Если ты это читаешь, видимо, ты нашла ключ. А если нашла, всё не зря.
Я опустилась на маленький табурет у стены и стала читать.
"Я долго думала, что с этим делать. Квартиру я городу оставила, потому что никому из вас она не нужна по-настоящему, а Эдик её продаст и проест. Ты извини, что я так про твоих родных, но я знаю то, что знаю. Тебе я оставляю другое.
Пятно на картине это я намеренно. Чтобы никто не позарился и не выкинул сразу. Только тот, кто картину действительно рассмотрит и сохранит, найдёт ключ. Я знала, что ты сохранишь.
Виктор Сотников был моим мужем. Неофициально. Церковно. Нас обвенчала в восемьдесят восьмом году тётя Зоя, какая-то дальняя наша родня, была монашкой. Твоя мама об этом знала и поэтому со мной не разговаривала. Считала, что я позорю семью.
Виктор умер в девяносто третьем. От сердца. Ему было сорок шесть. Он оставил после себя двадцать две картины. Шестнадцать из них я продала за эти годы, частями, по одной в два-три года, чтобы не привлекать внимания. Деньги в конверте это моё. Твоё теперь.
Шесть картин остались. Они в квартире, ты их узнаешь, они подписаны. Возьми их. Не продавай сразу. Сначала позвони по телефону в сером конверте, там карточка человека из Третьяковки, он Виктора знал.
В коробке кольцо, которое он мне подарил. Отдай его Саше, когда вырастет.
Вот и всё, Верочка. Прости, что не позвонила ни разу за все эти годы. Я знала, что ты живёшь, и мне этого было вполне. А теперь мне нужно, чтобы ты жила лучше.
Твоя Агния".
Я перечитала письмо три раза.
Потом открыла бархатную коробочку. Внутри лежало тонкое золотое кольцо с маленьким красным камнем. Не дорогое, наверное. Но это было видно: оно носилось. Много лет. Внутри была гравировка, мелкая: «А. от В.».
Я посчитала деньги. Там было восемьсот сорок тысяч рублей. Не восемь миллионов. Но и не ноль.
Я открыла серый конверт. Визитка, как и писала тётка. Телефон, фамилия – Карцев Илья Николаевич. И ещё документы: экспертные заключения на шесть картин, их фотографии, описания. В конце пачки лежала пожелтевшая газетная вырезка из девяносто третьего года: «Ушёл художник Виктор Сотников». Маленькая заметка. Четверть колонки.
Я сидела в этом подвале и впервые в жизни плакала о человеке, которого никогда не видела.
Дома меня ждал Эдуард.
Он сидел на скамейке у подъезда, в куртке нараспашку, и курил. Увидев меня, бросил окурок и пошёл навстречу.
– Где была?
– Тебе-то что?
– Вера, хватит.
Он схватил меня за рукав. Не сильно, но так, что я остановилась.
– Я знаю, что ты к этой старухе ездила. Лиде. Она мне не открыла, а тебе открыла. Почему?
– Потому что ты хам.
– Вера.
Он выдохнул. Я посмотрела на него. Эдик был неплохой человек, в смысле, не зверь, не бандит, но в нём всегда жил этот зуд: получить своё, получить чужое, получить, получить. Он не умел проигрывать. Ни в детстве в домино с дедом, ни сейчас.
– Слушай, – сказал он тише. – Давай без истерики. Я просто хочу знать, что там было. В квартире. У неё должно было быть золото. Мамка говорила. Кольца, цепочки. Она художница, у них всегда что-то найдется.
– Ничего там нет, Эдик.
– Не ври.
– Я не вру.
И это была почти правда. В квартире действительно почти ничего не было. Всё в ячейке. Картины не в счёт: Эдик в живописи понимал как я в квантовой физике.
– Вера, если ты меня обманываешь...
– То что? Ты меня побьёшь?
Он замолчал. Потом сплюнул в снег и пошёл к машине. Перед тем как сесть, обернулся.
– Картину ту хоть покажи.
– Какую?
– Которую тебе в наследство оставили. Показывают же.
– Завтра. Зайди завтра.
Он кивнул и уехал.
Я поднялась к себе. Саша сидела на кухне и ела макароны с сыром.
– Ну что там?
– Там было письмо.
– И всё?
– И деньги. И кольцо. И телефон одного человека.
– Сколько денег?
Я посмотрела на дочь. Пятнадцать лет. Волосы крашеные в чёрный, два прокола в левом ухе, один в брови. Заявляет, что хочет быть стоматологом, но рисует в тетрадях по истории такие портреты учителей, что я иногда заглядываю и не могу оторваться.
– Саш.
– М?
– Ты знаешь, что ты в тётку?
– В каком смысле?
– Ты рисуешь хорошо.
– Я не рисую.
– Я видела твои тетради.
Она покраснела. Опустила глаза в тарелку.
– Это мазня.
– Нет.
Мы помолчали. Потом я достала из сумки коробочку, открыла и положила на стол. Кольцо с маленьким красным камнем.
– Это тебе. Когда вырастешь.
– Зачем?
– Тётка попросила.
Саша смотрела на кольцо и не брала. Потом подняла на меня глаза.
– Мам, а почему она мне? Она меня даже не видела.
– Видела. На поминках бабушки. Тебе тогда семь было.
– Я не помню.
– А она помнила.
На следующий день Эдуард пришёл. Я поставила картину на кухонный стол и сняла бумагу.
Он смотрел долго. Потом хмыкнул.
– Пятно какое-то.
– Да.
– И это всё наследство?
– Всё.
Он походил вокруг стола. Наклонился. Отошёл. Снова наклонился.
– Слушай, а рама-то добротная. Дуб, что ли. Может, продать?
– Не буду.
– Почему?
– Память.
Он посмотрел на меня как на идиотку. Но спорить не стал. Попил чаю, рассказал, как на работе его обошли с повышением, и уехал.
Когда за ним закрылась дверь, я достала из шкафа отвёртку и аккуратно, по одному, вывинтила шурупы из задней стенки рамы. Сняла картон. Под ним лежал холст. Я перевернула его.
На обороте, в нижнем углу, синими чернилами, почерком тётки, было начертано:
"Дорогая племянница, ты умница. Шесть картин в квартире, под кроватью. В деревянном футляре. Вези их к Карцеву. Он знает.
А пятно на лицевой стороне можешь замыть скипидаром. Под ним ещё кое-что".
Я засмеялась.
Села на пол, прижала картину к груди и засмеялась в голос, и Саша прибежала из комнаты и спросила, что со мной, и я не смогла объяснить.
Скипидар мы нашли у соседа-художника этажом выше. Он дал маленькую бутылочку и посмотрел на нас с подозрением, но ничего не спросил.
Я разложила картину на полу, на старых газетах. Взяла ватный диск. Смочила. И осторожно, круговыми движениями, начала растирать пятно.
Бурая краска отходила легко. Под ней была другая.
Через десять минут я увидела лицо.
Женское. Молодое. Лет двадцати пяти. Длинные тёмные волосы, карие глаза, прямой нос. В вырезе платья тонкая цепочка с крестиком. Лицо знакомое, но не моё. И не Сашино.
Я смотрела и не могла понять. Потом побежала к фотографиям, которые привезла из секретера. Развязала шпагат. Пролистала.
И нашла.
Чёрно-белая фотография, восьмидесятые, молодая женщина с длинными тёмными волосами. Подпись на обороте «Танюша, 1984». Моя мама. В двадцать пять лет. Которую тётка, все же, писала. И спрятала под пятном.
– Агния не любила мою мать, – крутилось у меня в голове. – Мама не любила Агнию.
А Агния писала её портрет. И хранила его под слоем грязной краски сорок лет.
Я плакала на полу рядом с портретом. Саша сидела рядом и молчала. Потом сказала:
– Мам.
– Да.
– А может, они любили друг друга.
– Может.
– Просто не умели.
– Может, Саш.
Через неделю я позвонила Карцеву.
Он приехал сам, на старой «ниве», привёз с собой помощника и большой деревянный ящик. Картины тёткиного Виктора мы вывезли из Ступино за один день. Карцев долго рассматривал каждую, потом сел на табурет в прихожей Агниной квартиры и сказал тихо:
– Я его двадцать пять лет ищу. Половина считалась сгоревшей. Половина утерянной. А она их тут держала. Под кроватью. В деревянном футляре.
– Да.
– Вы понимаете, что это?
– Пока нет.
Он улыбнулся. Устало, по-стариковски.
– Агния Семёновна была лучше нас всех.
Картины уехали в Москву, на экспертизу, на реставрацию, потом, как мы договорились, в музей. Три из шести я подарила. За остальные Карцев обещал помочь с аукционом. Деньги тёткины, из конверта, я потратила на то, чтобы отремонтировать кухню и положить Саше на обучение. Часть оставила на памятник Агнии и Виктору, общий, на кладбище в Ступино, где их похоронили рядом, хотя и не в один год.
Картину с пятном, точнее уже без пятна, с маминым молодым лицом, я повесила в комнате у Саши. Она попросила сама.
Эдуарду я так и не сказала про ячейку. Он узнал позже, когда в интернете появились новости про «возвращённого Сотникова». Позвонил, кричал, обещал подать в суд. Пусть подаёт. Я больше не боюсь.
Кольцо лежит в коробочке, в верхнем ящике комода. Саше двадцать лет, она учится в медицинском, и как-то, на кухне, сказала мне:
– Мам, ты помнишь, ты мне в пятнадцать говорила, что я в тётку?
– Помню.
– Я, наверное, всё-таки не в тётку.
– Не в тётку?
– Я в тебя. Ты же её портрет разглядела. А не выкинула.
И я подумала, что это, пожалуй, самая высокая оценка, которую мне кто-либо давал за всю мою жизнь.
А пятно я храню. То, что отмыла скипидаром. В маленькой стеклянной баночке. Стоит на полке, между словарём и сборником Ахматовой. Бурая, почти чёрная масса. Краска, под которой сорок лет ждала мама.
Рекомендуем почитать