Будильник зазвонил в пять двадцать восемь. Я открыла глаза за две минуты до звонка. Как по расписанию, которое я сама себе составила шесть лет назад и с тех пор ни разу не нарушила.
В темноте пахло ночным кремом и стиральным порошком. Рядом сопел Антон, и эта его спокойная, сытая сонным дыханием тишина последние годы меня почему-то бесила. Мне казалось, что пока он спит, я обгоняю. Кого, куда и зачем, я тогда не думала.
Я спустила ноги на пол, нащупала тапки и пошла в ванную, не включая свет в спальне.
Маска-патчи под глаза. Контрастный душ. Стакан тёплой воды с лимоном и щепоткой соли. Беговая дорожка в углу гостиной, двадцать минут в темпе семь и пять. Протеиновый коктейль. Медитация на десять минут из приложения, которое списывало с карты девятьсот рублей в месяц.
К семи утра я уже сидела за ноутбуком, накрашенная, с влажными после укладки волосами, и отвечала на письма клиентам.
– Ты когда-нибудь останавливаешься? – сонно спросил Антон, проходя мимо на кухню.
– Остановлюсь – догонят, – ответила я, не отрывая взгляда от экрана.
– Кто, Лер? Кто тебя догонит?
Я не ответила. Мне казалось, это очевидным. Все. Коллеги, подруги, девочки из запрещённой соцсети, бывшая одноклассница, которая открыла третий салон, мама, которая каждую неделю спрашивала, когда меня повысят.
В офис я приезжала первой. Это был мой личный пунктик: открыть переговорку, поставить кофе, разложить блокноты к планёрке. Зинаида Петровна, уборщица, всегда встречала меня одной и той же фразой.
– Валерия, солнышко, ты себя в гроб загонишь.
– Зинаида Петровна, я в форме.
– В форме в гробу и лежат.
Я смеялась. Она качала головой и шла мыть коридор.
В тот четверг, о котором я сейчас рассказываю, у меня была показ крупному клиенту. Косметический бренд, бюджет на год, я готовилась три недели. Спала по четыре часа. Пила энергетики и запивала их магнием, чтобы не тряслись руки.
Я вышла к проектору в белой блузке, в юбке-карандаш, на каблуках девять сантиметров. Открыла первый слайд. И вдруг увидела, что на экране — не мои слайды.
– Простите, одну секунду, – сказала я.
Щёлкнула мышкой. Не та. Ещё раз. Не та. Руки стали ватными. В горле пересохло. Клиент, мужчина лет пятидесяти в дорогом свитере, смотрел поверх очков.
– Валерия, у вас всё в порядке?
– Да, конечно, секундочку.
Я нашла нужный файл. Открыла. И поняла, что не помню, о чём хотела говорить. Вообще. Как будто кто-то стёр первые пять минут моей речи.
– Начнем, – сказала я. – Начнем.
Пауза.
– Простите, – сказала я и вышла.
Я дошла до туалета. Села на крышку унитаза прямо в юбке. И заплакала так, как плачут дети, когда их обидели — с подвываниями, не вытирая лица. Потом встала, посмотрела в зеркало. Из зеркала смотрела тридцатичетырёхлетняя женщина с хорошо накрашенными глазами и пустым взглядом.
Презентацию за меня дочитал Ромка, мой зам. Клиента мы не потеряли. Но когда я вернулась за стол, руководитель отдела, Марина, подошла и тихо сказала:
– Лер, иди домой. Правда. Ты белая как стена.
– Мне нужно закрыть три задачи.
– Лера. Домой.
Вместо дома я поехала к Жанне. Жанна – моя лучшая подруга с института и по совместительству коуч по продуктивности. У неё было шестьдесят тысяч подписчиков, курс «Железная я» и татуировка на запястье: «Slow is lazy».
Она встретила меня в своей студии на Покровке, в шёлковом костюме, с идеальным пучком.
– Что случилось, котик? – спросила она, наливая матчу.
– Я сегодня забыла презентацию. Прямо посреди выступления.
– Выгорание?
– Не знаю.
– Знаешь, что я тебе скажу?
– Что?
– Это не выгорание. Это отсутствие системы.
Я посмотрела на неё. У меня было ощущение, что мне сейчас выдадут очередной чек-лист.
– Жан, у меня системы больше, чем у НАСА.
– Эта, система неправильная. Давай разберём. Во сколько ты встаёшь?
– В пять двадцать восемь.
– Хорошо. Холодный душ?
– Да.
– Дневник благодарности?
– Три пункта утром, три вечером.
– А почему ты забыла презентацию, если у тебя всё так идеально?
Я молчала. Жанна смотрела на меня своими очень красивыми, очень уставшими глазами, и я вдруг подумала, что она ведь тоже не спит.
– Жан, а ты когда последний раз просто валялась?
– В смысле?
– Ну, просто. Без книги. Без подкаста. Без аффирмаций. Просто на диване.
Жанна поморщилась.
– Лера, не начинай. Это разговор проигравших.
– Кого?
– Проигравших. Тех, кто сдался. Ты что, хочешь превратиться в тётку с авоськой?
Я допила матчу и ушла. По дороге к метро я впервые за много лет посмотрела на своё отражение в витрине и увидела не «бренд Валерия», а просто женщину. Худую. Бледную. С синими кругами под слоем консилера.
Вечером дома Антон жарил котлеты. Он всегда жарил котлеты по четвергам, это была его единственная готовка в неделю, и я обычно ела только половину одной — белок, отказ от углеводов.
– Садись, – сказал он.
– Я не буду картошку.
– Садись, я сказал.
Я села. Он положил мне котлету, картошку, солёный огурец. Я посмотрела на тарелку и заплакала во второй раз за день.
– Что опять? – спросил он, но без раздражения. С какой-то усталой нежностью.
– Я не знаю.
– Лера, ты ешь.
– Я потолстею.
– Лер, – он сел рядом. – Ты весишь сорок девять килограммов. У тебя рост метр семьдесят. Ты выглядишь так, будто тебя забыли покормить.
– Мне нужно быть в форме.
– В какой форме?
– В форме.
Он молчал. Потом сказал:
– Лер, я последний раз видел тебя без макияжа три года назад. Мы были в Карелии, шёл дождь, и у тебя потекла тушь. И ты была такая красивая, что я тогда подумал — боже, я женился на самой красивой женщине. А потом мы вернулись, ты снова накрасилась, и я этого ощущения больше не видел.
– Ты хочешь, чтобы я опустилась?
– Я хочу, чтобы ты жила.
Я встала из-за стола и ушла в спальню. Легла поверх одеяла, в одежде. Мира, наша дочка, пришла ко мне через полчаса. Ей четыре года. Она залезла ко мне под бок и спросила:
– Мама, ты заболела?
– Нет, солнце.
– А почему лежишь днём?
– Потому что устала.
– А папа говорит, ты никогда не устаёшь.
– Папа ошибается.
Мира подумала и сказала:
– А бабушка говорит, что ты устаёшь, потому что дурная.
Я рассмеялась. В первый раз за, может быть, месяц. По-настоящему, со всхлипом.
В субботу мы поехали к маме. Мама живёт в Балашихе, в двушке, в которой я выросла. На стене у неё висит моя фотография в костюме, на корпоративе, когда меня назначили руководителем направления. Мама всегда показывает её гостям.
– А вот моя Леруся, она в Москве в большой компании.
Гости кивают. Я в этот момент обычно хочу провалиться под пол.
Мы сели пить чай. Мама поставила пирог.
– Мам, я пирог не буду.
– Почему это?
– Я худею.
– Лер, – сказала мама, – тебе худеть некуда. Ты как щепка.
– Я в форме.
– Ты в могиле будешь в форме.
Вторая женщина за неделю, которая мне это сказала. Я отрезала кусок пирога.
Мама смотрела на меня внимательно. Потом сказала:
– Ты, знаешь, на кого похожа стала?
– На кого?
– На мою сестру Фаину. Помнишь её?
– Плохо.
– Она тоже всё бежала. Всё бежала, всё боялась опоздать. Защитилась, стала доцентом, потом профессором. В пятьдесят два у неё нашли опухоль. Она сказала: «Тамарочка, я всю жизнь торопилась, а торопилась-то не туда».
– Мам, ну зачем ты так.
– А затем, Валерия, что я на тебя смотрю и не знаю, моя ты дочь или не моя.
– В смысле?
– А в смысле, что моя дочь ела пироги, смеялась громко и носила косу. А ты какая-то... отглаженная.
Я посмотрела на пирог. Яблочный, с корицей, мама делает его с моих шести лет. И я вдруг поняла, что не помню его вкус. Вот совсем. Я ем его минимум раз в месяц, и не помню.
Я съела кусок. Потом второй. Потом третий.
Мама молча налила мне чаю с сахаром.
В понедельник я проснулась в восемь сорок.
Я проверила, не умер ли кто. Потом проверила, почему не зазвонил будильник. Будильник зазвонил. Я его выключила во сне. И проспала ещё три часа.
Я лежала и ждала, что внутри меня поднимется паника. Но паника не поднималась. Вместо паники было странное ощущение — как будто кто-то выключил в голове вентилятор, который работал годами, и я только сейчас услышала тишину.
Я написала Марине: «Беру три дня за свой счёт».
Марина ответила через минуту: «Бери неделю. Это не обсуждается».
Я закрыла ноутбук и пошла на кухню. Налила себе кофе с молоком. Взяла из шкафа печенье, которое мы с Мирой пекли в воскресенье. Села у окна.
Антон вошёл, завязывая галстук. Увидел меня. Остановился.
– Ты почему дома?
– Я взяла неделю.
– Кто? Ты?
– Я.
Он сел рядом. Посмотрел на моё лицо.
– Ты не накрашена.
– Ага.
– У тебя веснушки.
– Я в курсе.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
– Я их десять лет не видел.
И ушёл на работу. А я сидела с кофе у окна, и во мне было чувство, которого я не помнила со студенчества. Что мне не надо никуда бежать.
Первые два дня я спала. Просыпалась, ела, спала снова. Мира ходила в садик, Антон на работу, я лежала и смотрела в потолок.
На третий день я впервые за много лет зашла на кухню и начала печь. Не для инстаграма. Не для поста «мама трёх в одном». А просто потому, что захотелось запаха ванили в квартире.
На четвёртый день позвонила Жанна.
– Лер, ты куда пропала? Мы же сегодня идём на нетворкинг.
– Я не иду.
– В смысле?
– В прямом.
– Ты заболела?
– Я в порядке.
– Лера, ты в курсе, что там будет Симонов? Тебе нужен Симонов. Тебе нужен этот контакт.
– Жан.
– Что?
– Мне не нужен Симонов.
Пауза. Длинная.
– Ты серьёзно?
– Конечно.
– Лера, я тебя не узнаю. Ты что, сдаёшься?
– Я не сдаюсь. Я останавливаюсь.
– Это одно и то же.
– Нет, Жан. Это очень разные вещи.
– Ты потеряешь всё, чего добивалась.
– Я уже потеряла. Только не то, что ты думаешь.
Она молчала. Я слышала, как она дышит. Потом сказала:
– Позвони, когда одумаешься.
И положила трубку.
Я посмотрела на телефон. Подождала, пока станет жалко. Не стало.
К концу недели я набрала первый килограмм. Я заметила это случайно, в ванной, когда надела свои домашние штаны и они не тянули в талии. Раньше они свисали. Теперь сидели.
Я встала на весы. Пятьдесят. Ровно. Плюс один.
Я ждала ужаса. Ужас не приходил.
Через две недели я набрала ещё два. Через месяц — все пять.
Лицо стало круглее. Под глазами исчезли синие провалы. На щеках появился какой-то цвет, которого я не помнила. Кожа перестала выглядеть как пергамент.
Я перестала краситься. Не назло, не в знак протеста. Просто однажды утром поняла, что не хочу. Умылась, намазала крем, пошла на работу. Зинаида Петровна встретила меня в коридоре и замерла.
– Валерия.
– Да?
– А это ты?
– Я.
– Господи, да ты же человеком стала.
Я засмеялась. Она покачала головой и пошла с ведром дальше.
Марина на планёрке посмотрела на меня и ничего не сказала. Просто посмотрела. А после планёрки подошла и спросила:
– Ты в отпуск, что ли, съездила?
– Нет.
– А что случилось?
– Я начала спать.
Марина моргнула. Потом сказала:
– Слушай. Научи.
Не всё было гладко. Не хочу врать.
Мама позвонила и спросила:
– Лер, ты чего поправилась?
– Мам, ты же сама говорила – щепка.
– Ну, щепка не щепка, а пять кило за месяц – это много.
– Мам.
– Что?
– Определись.
Мама вздохнула. А потом сказала тихо:
– Ты, Лера, только в одну сторону не перегибай.
– Не перегну.
В запрещённой соцсети у меня осталось восемь тысяч подписчиц. Я перестала выкладывать сторис. Сначала писали: «Где ты?». Потом: «Заболела?». Потом перестали писать. Я отписалась от Жанны. От бизнес-тренеров. От девочек с идеальной жизнью в Дубае. Лента стала пустой. Я завела новую – там были только рецепты, собаки и одна старушка из Тверской области, которая вязала носки.
Было страшно. Очень. Мне казалось, я выпадаю из мира, который строила десять лет.
А потом я поняла, что мир никуда не делся. Это я из него выпала. А он крутится. И, кажется, без меня ему ничуть не хуже. И мне без него — тоже.
Тот разговор случился в пятницу. Мы уложили Миру. Антон открыл вино, налил два бокала. Я сидела на диване, в старой футболке, с пучком на макушке, с непочищенной кожей. Ноги в шерстяных носках.
Он сел. Долго смотрел на меня.
– Чего? – спросила я.
– Ничего.
– Ну скажи.
Он помолчал. Потом сказал:
– Лер, я тебе хочу одну вещь сказать. Только не обижайся.
Внутри что-то сжалось. Вот оно, подумала я. Вот сейчас. Скажет, что я запустилась. Что я бывшая красотка. Что ему стыдно. Что он привык к той, другой, с отглаженной причёской и плоским животом.
– Говори, – сказала я.
Он посмотрел мне в глаза и сказал:
– Ты настоящая.
Я не поняла. Правда не поняла.
– В смысле?
– В прямом. Лер, я десять лет жил с красивой картинкой. Очень красивой. Очень правильной. Но я тебя – тебя, Леру, – потерял где-то на третий год. Я не знал, как тебе об этом сказать. Я пробовал. Помнишь, в Карелии?
– Помню.
– Я тогда тебе хотел сказать. Но ты вернулась и снова накрасилась, и я подумал, что это, наверное, я чего-то не понимаю.
– Тош.
– Ты послушай. Я думал, что ты меня такой не любишь. Тебе нужен был успешный муж, а у меня сервис по ремонту ноутбуков. Я думал, ты от меня убегаешь вперёд. Чтобы не было так обидно, что я плетусь сзади.
Я открыла рот. Закрыла.
– Ты что, серьёзно?
– на 100%.
– Антон. Ты дурак.
– Возможно.
– Я от тебя никогда никуда не убегала. Я от себя убегала.
– Я знаю. Сейчас знаю. А тогда не знал.
Мы долго молчали. Потом я сказала:
– Я, кажется, тоже тебя давно не видела.
– В смысле?
– В прямом.
Он засмеялся. Я тоже. Мы сидели на диване, пили вино, и впервые за много лет я не думала, сколько в этом вине калорий.
Прошло полгода. Я всё ещё работаю в той же компании. Меня, кстати, повысили. Не потому, что я перерабатываю, а потому, что начала думать, а не гнать. Марина сказала на встрече один на один:
– Лер, ты стала медленнее. И от этого лучше.
Я теперь встаю в семь двадцать. Иногда в семь сорок. На дорожке не бегаю – дорожку мы продали соседям за полцены. На её месте у окна стоит кресло. Я пью в нём кофе и смотрю, как Мира рисует.
Я ношу те же пятьдесят четыре килограмма. Плюс ещё один, если быть честной. Джинсы купила на размер больше. Косметичку убрала в ящик и достаю оттуда только тушь – по особым случаям, раза два в месяц.
У меня появились подруги, с которыми можно молчать. Зинаида Петровна, кстати, одна из них. Мы иногда пьём чай в подсобке, и она рассказывает про внуков.
Жанна мне не звонит. Я ей тоже. Я думаю, у неё всё хорошо. Просто мы стали разными.
Иногда я ловлю себя на старом импульсе. Вдруг захочется встать в пять, сделать двадцать дел, побежать. Я разрешаю себе этот импульс заметить. Потом беру книгу. Или иду гулять с Мирой. Или засыпаю на десять минут посреди дня, как кошка.
Знаете, что меня больше всего поразило в этой истории? Не то, что я перестала гнать. А то, как мало людей вокруг заметили, что я остановилась. Большинство прошло мимо. Те, кто остался, оказались своими.
А муж теперь каждое утро, когда я открываю глаза, смотрит на меня и улыбается. Не на накрашенную. Не на подтянутую. Не на успешную.
Просто на меня.
И этого, вполне, хватает.
Рекомендуем почитать