Дверь моего такси хлопнула, в салон ввалился запах «Шанели». Тот самый. Я двадцать лет могла бы спорить, что эту парфюмерию не спутаю ни с чем.
«Ленинский, шестьдесят два», бросила в пустоту женщина с заднего сиденья. На меня не посмотрела.
Я кивнула. Глянула в зеркало. И осторожно, по привычке последнего года, выровняла дыхание.
Я слышала много таких историй. Когда дверь, которую захлопнули у тебя перед носом, становится той самой, что вела в подвал к пожару. Со мной такое случилось тоже. И я узнала об этом не сразу. Узнала тут, в собственной машине. В зеркале заднего вида.
Меня списали в среду. Утром.
Эмма Витальевна вызвала меня в кабинет в десять тридцать. Я зашла с папкой по третьему кварталу. Думала, обычное дело.
На столе у неё стояла её любимая чашка. Маленькая, с синим узором по краю. Кофе она уже допила.
«Лариса, садитесь», сказала она. Сухо. Без отчества, как звала меня все восемнадцать лет.
Я села.
Она смотрела не на меня. На угол стола. Туда, где лежала её авторучка с золотым колпачком. Подарок к её сорокапятилетию. Я тогда же скидывалась.
«Мы оптимизируем штат. Ваша должность сокращается с конца этого месяца. Спасибо за работу.»
Я ничего не ответила.
Не потому, что нечего было ответить. Потому, что в горле встал комок размером с этот синий узор. И я знала: если открою рот, оттуда не пойдут слова. Пойдёт что-то другое.
Эмма Витальевна тоже молчала. Крутила кольцо на правой руке. Это была её давняя привычка, которую я знала наизусть.
Потом она встала, подошла к окну и сказала спиной:
«У вас есть две недели на передачу дел. Бухгалтерию примет Олег Полянский.»
Олег. Полянский. Заместитель, которого она сама же два месяца назад называла «не тянущим».
Я кивнула. И вышла.
В коридоре у меня дрожали ноги. Я зашла в туалет, заперла дверь и впилась пальцами в раковину. Холодный фарфор. Я смотрела на воду, идущую из крана, и не могла вспомнить, зачем я её включила.
Потом подняла глаза в зеркало. Сорок шесть лет. Не сорок семь. Сорок семь будет через два месяца. Седина у левого виска, которую я закрашивала каждый месяц, в салоне у Натальи на Профсоюзной.
Я посмотрела на эту седину и подумала: «Зачем я теперь её закрашиваю.»
Через час ко мне в кабинет зашла Светка из отдела продаж. Постучалась тихо, как стучатся к больному.
«Лар, ты как?»
«Нормально», ответила я.
«Я слышала. Все слышат. Слушай, это какая-то муть. Ты же главбух, у нас аудит на носу...»
«Аудит они и без меня сделают», сказала я.
Светка постояла, помялась. Потом сказала:
«Эмма Витальевна сегодня странная. С утра как зомби. Знаешь, у меня предчувствие, что ты не одна такая будешь.»
Я не запомнила тогда эту фразу. Запомнила её гораздо позже.
Дома я долго не могла рассказать Андрею. Резала лимон к чаю и думала, как сказать. Нож соскользнул, я разрезала большой палец. Глубоко, до кости почти. Кровь капнула в чашку с лимоном, и мне почему-то было совсем не больно.
«Меня уволили», сказала я Андрею, когда он зашёл на кухню.
Он посмотрел на мой палец. На кровь в чашке. Потом на моё лицо.
«Как», сказал он. Без вопросительной интонации.
«Оптимизируют.»
«А ты что?»
«А я ничего», сказала я. «Я бухгалтер. Не оптимизатор.»
Он не нашёл, что ответить. Пошёл за пластырем.
Я смотрела на свой порезанный палец и думала: этот шрам останется. И когда я буду на него смотреть, в голове встанет сегодняшнее утро. Синий узор. Авторучка с золотым колпачком.
Я искала работу полгода.
В первый месяц мне казалось, что это вопрос недели. У меня было восемнадцать лет стажа, диплом, две корочки повышения квалификации, рекомендации от партнёров.
Во второй месяц мне начали говорить: «Спасибо, мы вам перезвоним.» Не перезванивали.
В третий месяц HR-девочка с длинными ресницами честно сказала мне через стол: «Лариса Сергеевна, у нас, честно говоря, ищут до сорока. Но вы прекрасный специалист.»
Я кивнула. Дома села на кухне и впервые поняла, что у меня нет плана «Б». Я всю жизнь думала: мой план «А» он же план «Б», «В» и «Я».
Деньги кончались. Андрей зарабатывал на учительскую ставку и продлёнку. Соня училась платно, на третьем курсе, бросать было жалко. Мама в Тамбове, пенсия восемнадцать тысяч.
В апреле мне позвонил Колян, муж моей подруги Иры. Колян таксовал восемь лет.
«Лар, иди в такси. Машина твоя. Права у тебя есть. Бабла на бензин дам, отдашь когда сможешь.»
Я молчала.
«Чего молчишь? Это не позорно.»
«Я знаю», сказала я.
Я знала. Я просто никогда не думала, что так будет.
Соня узнала первой. Я ехала встречать её с поезда (она приезжала на каникулы из общаги) и сказала ей в машине, по дороге домой.
«Я в такси теперь буду. Со следующей недели.»
Соня помолчала. Потом сняла наушники.
«Мам.»
«Что?»
«Это круто, мам. Это очень круто.»
Я взглянула на неё. Дочь смотрела в окно, на серые дома Профсоюзной. У неё в брови поблескивал маленький пирсинг.
«Почему круто?»
«Ну ты как-то живёшь. А все вокруг просто разрушаются.»
Я не не знала, что ответить.
Андрей отнёсся иначе. Он не сказал ничего против. Он просто стал говорить со мной реже. Если я возвращалась в три утра, он спал, а с утра не спрашивал, как смена. Если я уходила на смену в шесть вечера, он не выходил из комнаты попрощаться.
Один раз сказал: «Может, тебе хотя бы не ночные? Соседи спрашивают, почему ты так поздно.»
«А что соседи спрашивают?» сказала я.
«Ну, они же видят, что ты на машине, в форме...»
«Андрей. Я не в форме. Я в куртке. И они ничего не видят. Это ты видишь.»
Он замолчал.
В таксопарк я ходила оформляться три раза. На третий раз мне сказали, что можно начинать.
Первая смена была ночью с пятницы на субботу.
Я сидела за рулём в семь вечера на заправке у Кутузовского, держала в руках стаканчик с кофе и смотрела на светофор, который мигал жёлтым. Я понимала, что не помню, как включается приложение. Помнила всё про дебет-кредит, про сорок второй счёт, про начисление амортизации. Не помнила, как принять заказ.
Первый заказ я приняла через двадцать минут. Парень с двумя пакетами «Перекрёстка». Адрес: Мосфильмовская.
«Здрасьте», сказал он, садясь.
«Здравствуйте», сказала я.
Это было в первый раз за пять месяцев, что меня кто-то поприветствовал на работе.
Мне дали пять звёзд. Я ехала домой и думала, что это, наверное, самые честные пять звёзд в моей жизни. В офисе мне их никто не выставлял.
Через месяц я перестала пугаться пьяных.
Был один такой, в субботу. Я везла его с Тверской на Юго-Запад. Он сидел сзади и говорил, говорил. Что у него сегодня день рождения, что бывшая жена ему не дала встретиться с дочкой, что вообще все бабы. В общем, обычное.
В районе Воробьёвых он пересел вперёд. Я остановила машину.
«Выйдите», сказала я.
«Чего?»
«Выйдите. Я дальше не повезу.»
«Ты что, дура?»
Я смотрела ему в глаза. Я раньше не умела смотреть так в глаза. В офисе я отводила взгляд при любом разговоре, особенно с Эммой Витальевной.
«Я не дура. Я водитель такси. Если вы не выйдете сейчас, я вызову полицию. И вы будете объяснять полицейским, почему пересели на переднее без моего согласия.»
Он вышел. Захлопнул дверь так, что я подумала: стекло вылетит.
Не вылетело.
Я отъехала на сто метров, остановилась и поняла, что у меня дрожат руки. Не от страха. От чего-то другого.
Однажды у меня в машине забыли букет. Парень молодой, бледный, ехал на Покровку. Вышел, ушёл, через минуту вернулся, ткнул в стекло пальцем. Я опустила.
«Девушка, можно я букет заберу? У меня предложение через десять минут.»
Я обернулась. На заднем сиденье лежал букет белых роз. Штук двадцать. Я их даже не заметила.
«Удачи», сказала я ему.
Он сказал «спасибо» и побежал. Я постояла, глядя ему в спину, и впервые за полгода мне захотелось плакать не от жалости к себе.
В пять утра я везла мать с младенцем из дома обратно в роддом. У ребёнка было что-то с дыханием. Мать молчала всю дорогу. Прижимала кулёк к груди. Когда подъехали к приёмному, она заплакала.
«Не уезжайте, пожалуйста. Подождите. Я вам заплачу.»
«Не надо платить», сказала я. «Я подожду.»
Я ждала до семи. Когда она вышла, ребёнок дышал. Она дала мне три тысячи. Я не взяла.
Я начала любить ночные смены.
Ночью в Москве другие люди. Не лучше. Но честнее. Они не делают вид, что у них всё хорошо. Девушка, которая возвращается от любовника к мужу, плачет в телефон. Парень, которому отказали на собеседовании, молчит сорок минут и в конце говорит «спасибо, шеф». Старик с букетом на Ваганьково в шесть утра.
Я перестала закрашивать седину. Сначала не было денег. Потом не было времени. Потом я подумала: а зачем.
В мае мне позвонил Олег Полянский.
Звонок был в одиннадцать вечера. Я только закончила смену, сидела на стоянке у дома, доедала бутерброд.
«Лариса Сергеевна.»
«Олег», сказала я.
Молчание. Долгое.
«Лариса Сергеевна, у меня странный вопрос. Вас вызывали?»
«Куда?»
«В налоговую. На допрос свидетеля.»
«Нет.»
Снова молчание.
«Хорошо. Тогда я спокоен. Извините за такой поздний звонок.»
И положил трубку.
Я сидела с бутербродом в руке и смотрела на свой подъезд. Я не понимала, о чём он. Через несколько минут я сказала себе: и не надо понимать. Я там больше не работаю.
Я доела бутерброд.
В пятницу, в октябре, у меня был обычный график.
Я выехала на смену в шесть. К десяти заработала полторы тысячи. Это было нормально. Не слишком. Я ехала на Ленинский от Лосиного острова, заказ был от какого-то ресторана, не помню названия.
Адрес высветился знакомый. Бизнес-центр на Профсоюзной.
Тот самый.
Я могла отказаться от заказа. Сейчас понимаю, что могла. Тогда не подумала. Подъехала.
Они вышли из лобби вдвоём. Эмма Витальевна и молодой мужчина в пальто. Они шли не как «начальница со подчинённым», а как люди, у которых есть общий вечер. Он держал её за локоть.
Я смотрела через лобовое.
Эмма постарела. Это было то, что я заметила. Она не была старухой, но что-то в ней расслабилось. Плечи, осанка, шаг. Раньше она ходила, как будто на ней погоны. Сейчас она шла как женщина, которая идёт ужинать.
И, главное, у неё были распущены волосы. Я никогда не видела её с распущенными волосами.
Они подошли к машине. Открыли заднюю дверь.
В салон ввалился запах «Шанели».
«Ленинский, шестьдесят два», бросила Эмма в телефон. Не мне.
Я кивнула. Глянула в зеркало. И осторожно, по чужой привычке последнего года, выровняла дыхание.
В зеркале я видела её. Она в зеркало не смотрела. Ни разу.
Это, наверное, кажется странным, но мне стало почти весело. Не злорадно. Именно весело. Так бывает, когда жизнь вдруг показывает тебе твою же фотографию задом наперёд, и ты узнаёшь себя по каким-то странным подробностям.
«Кирюш, ты не помнишь, у нас вино в холодильнике было?» сказала она негромко.
«Было. Я с обеда поставил», ответил он.
Кирюш. Видимо, Кирилл.
Я тронулась.
Они говорили негромко. Я ехала, держала скорость, не переключала музыку. Музыку я заранее убавила почти до нуля. Не потому, что хотела подслушать. Из любопытства. А потом из чего-то другого.
«Ты завтра во сколько встаёшь?» спросил он.
«В семь. В полвосьмого собрание.»
«Ты же говорила, разгрузила график.»
«Я разгрузила. С восьми было.»
Он засмеялся. Тихо.
«Эмма, ты неисправима.»
Она тоже засмеялась. И этот смех я никогда раньше не слышала. Девчачий, лёгкий, без напора. У неё в офисе был другой смех. Короткий, как удар по столу.
Я ехала, смотрела на дорогу и думала: вот это и есть «жизнь удалась». Молодой парень. Не парень. Мужчина, лет тридцать с хвостом. Распущенные волосы. Вечер, вино в холодильнике. Поездка домой на такси, потому что они оба будут пить.
А у меня потёртый руль. И двенадцатилетняя «Шкода Октавия». И тысяча восемьсот заработанных за вечер.
Мне впервые с момента увольнения стало по-настоящему обидно.
«Ты Полянского видела?» спросил Кирилл.
Я чуть не дёрнула руль. Полянского.
«Видела на прошлой неделе.»
«Как он?»
«Плохо», сказала Эмма.
Они помолчали.
«Слушай», сказал он. «Ты до сих пор себя винишь.»
«Я не виню.»
«Виноватишь. Эмма, ну... ты не могла иначе. Ты сделала всё, что могла.»
«Я сделала не всё. Я сделала то, что сделала. Это не одно и то же.»
Я ехала. Светофор на Профсоюзной горел красным дольше обычного. Мне казалось, дольше обычного.
«Ты её хоть раз видела с тех пор?» спросил Кирилл.
«Нет.»
«А думаешь о ней?»
«Думаю.»
Молчание. Долгое.
«Кирюш, я её просто не могу видеть. Я знаю, она меня ненавидит. И правильно делает. Я бы себя на её месте ненавидела.»
Я услышала это так, как в детстве слышишь, когда родители говорят на кухне, думая, что ты спишь. Очень чётко. С каждым согласным.
«Ты ей помогла», сказал Кирилл.
«Я её выкинула. С работы, на которой она работала восемнадцать лет. Без объяснений. Накануне допроса. Если бы я её оставила, она была бы свидетелем, а потом обвиняемой. У неё семья. Дочка учится, муж учитель. Я не могла её туда тянуть. А объяснить я тоже не могла, ты сам понимаешь.»
«Эмма.»
«Что.»
«Ты её спасла.»
«Я её предала. Это разные вещи.»
Я ехала. Ехала, а слышала свой собственный пульс в висках. Как будто кто-то бил молоточком по стенке стакана.
Я не могла посмотреть в зеркало. Я смотрела на дорогу.
«Полянский знал?» спросил Кирилл.
«Полянский знал. Олег умница. Он подписывал то, на что у него была доверенность. Он знал, что подписывает. Он сам сказал мне: „Эмма Витальевна, оформите меня. Лариса не должна знать". Он на пятнадцать лет младше неё, у него меньше детей.»
«Он получил условный.»
«Он получил три. И штраф. И пожизненную галочку. Из-за меня.»
«Из-за того, что вы вместе тогда сделали.»
«Из-за меня, Кирюш. Это я. Это всё я.»
Он помолчал. Потом сказал:
«Эм. Тебе платят за то, что ты директор. Ты не первая и не последняя, кто оказался в такой ситуации. Главное, что ты не положила рядом ни одного лишнего человека.»
«А Полянский?»
«Полянский сам пришёл. Ты сама сказала.»
«Он пришёл, потому что я его попросила. Это разница в одно слово.»
«Это разница во всё.»
Я свернула на Ленинский. Шестьдесят второй был ещё через полтора квартала. У меня было полтора квартала.
Я думала. Я думала с такой скоростью, как никогда в жизни не думала.
Мне хотелось сказать: «Эмма Витальевна, это я. Это Лариса.» Просто чтобы посмотреть ей в лицо.
И я понимала, что не скажу.
Не потому, что боялась. Боялась, да, но не сейчас. Не потому, что обиделась. Обижаться мне расхотелось ещё на середине Профсоюзной.
Я не сказала, потому что подумала: а что я ей скажу? «Спасибо»? Слишком жалко. «Я знала всё это время»? Не знала. «Извините, я вас восемнадцать месяцев проклинала»? Зачем ей это.
Я не сказала, потому что человек, которого она тогда выкинула, была я. А человек, который сейчас держал руль, уже не та я.
И той Ларисе, которая работала главбухом и считала Эмму Витальевну врагом, объяснений уже не требовалось. Её просто больше не было.
«Приехали», сказала я.
Эмма подняла глаза. На дом. Не на меня. Открыла приложение, нажала чаевые. Я почувствовала, как в кармане у меня тренькнуло уведомление.
«Спасибо», сказала она.
«Спасибо», сказала я.
Она вышла. Кирилл вышел за ней. Захлопнули дверь.
Я смотрела, как они идут к подъезду. Кирилл что-то сказал. Эмма засмеялась снова этим новым, лёгким смехом. Открыли дверь. Зашли.
Я осталась.
В машине пахло «Шанелью» и чужим цитрусовым одеколоном. Я опустила оба стекла. Воздух был октябрьский, влажный, пах опавшими листьями и влагой.
Я сидела на месте водителя минут пятнадцать.
Потом я не поехала домой. Я поехала на пустырь за кольцевой, на котором мы с Соней лет десять назад собирали полевые цветы. Тогда здесь была почти деревня. Сейчас стройка, забор, какие-то экскаваторы.
Я остановилась у этого забора. Заглушила мотор.
И вот тут я заплакала. Громко, как не плакала с двадцати лет. Со студенческой общаги. Так плачут не от боли. Так плачут, когда внутри что-то ломается и одновременно отпускает.
Я плакала минут двадцать.
Потом достала из бардачка салфетки и высморкалась. Включила свет в салоне. Посмотрела на себя в зеркало.
Я увидела женщину сорока семи лет. Седая прядь у виска, глаза красные. Куртка чёрная, водительская, потёртая на левом локте, потому что я всегда облокачиваюсь на дверь.
Я сказала этой женщине: «Знаешь, ты молодец.»
Она кивнула. Ничего больше не сказала.
Я посидела ещё минут десять. Завелась и поехала домой.
Домой я приехала в половине пятого утра.
Андрей не спал. Он сидел на кухне, перед ним стояла кружка чая. На плите что-то тихо побулькивало. Он, наверное, начал варить рисовую кашу к завтраку.
«Поздно ты», сказал он.
«Поздно», сказала я.
Я села, сняла куртку и повесила её на спинку стула. Андрей посмотрел на мои руки. На мой шрам на большом пальце.
«Чай налить?»
«Налей.»
Он налил. Подвинул мне сахарницу.
Мы помолчали. Этой осенью мы вообще много молчали. Я раньше думала, что это плохой знак. Сейчас думаю, что молчание бывает разное.
«Андрей», сказала я.
«Ага.»
«Я в офис не вернусь. Даже если позовут.»
Он поднял глаза не сразу. Поднял медленно, как будто откуда-то возвращался.
«Тебя позвали?»
«Нет.»
«А чего тогда?»
«Просто. Хочу, чтобы ты знал.»
Он помолчал. Положил руку на стол. Пальцы у него все в чернилах от красной ручки. Он вечером проверял тетради.
«Ну ладно», сказал он. И добавил, после паузы: «Ты сама как?»
Это был первый раз за восемь месяцев, что Андрей спросил, как я.
«Я нормально», сказала я. «Я, кажется, нормально.»
Он кивнул. Встал, переложил кашу из кастрюли в тарелку. Поставил передо мной.
«Ешь. Холодно на улице.»
Я ела рисовую кашу в полпятого утра, на кухне, после смены. Каша была чуть пересоленная и разваренная, как Андрей всегда её делает. Чай слегка остыл.
Я держала чашку в руках, и руки у меня не дрожали.
Я слышала много таких историй. Когда дверь, которую захлопнули у тебя перед носом, именно та самая, что вела в подвал к пожару. Только героини этих историй обычно не знают, что произошло на самом деле. Им не объясняют.
Я узнала. И теперь я знаю две вещи.
Первая. Эмма Витальевна никогда мне не позвонит, не объяснит, не извинится. Я никогда не услышу от неё «прости, я по-другому не могла». И это правильно. Она поступила, как поступила, я уже другой человек. Нам с ней не о чем разговаривать.
Вторая. Я тоже ей не позвоню, не скажу «спасибо». Не буду делать вид, что простила, не простила, забыла. Я просто буду водить машину дальше. Иногда я буду думать о ней. Иногда нет.
Это, наверное, не похоже на финал. На финал должно быть громче. С прозрением, со слезами в обнимку, с примирением.
У меня было тихо. Я съела кашу, потом Андрей отнёс мою чашку в раковину. Я пошла спать.
Проснулась я в час дня. За окном шёл первый октябрьский снег, ранний, мокрый. Соня прислала мне в чат фотографию: они в общаге наряжали комнату гирляндами. «Мам, ты крутая», подписала она.
Я не ответила сразу. Сначала я заварила себе чай и постояла у окна. Посмотрела на свои руки на чашке: короткие ногти, шрам на большом пальце. Ничего особенного.
Потом написала ей: «Ты тоже.»
И пошла на смену.
Рекомендуем почитать