Я никогда не летала на самолёте. В смысле, один раз собиралась, ещё при Союзе, но рейс отменили, а потом стало не до самолётов, и я как-то с этим смирилась.
Мне под шестьдесят. С молодости работаю провизором в аптеке на Советской. Каждое утро открываю замок, включаю свет, надеваю халат с логотипом на кармане. Раскладываю по полкам: слева рецептурные, справа безрецептурные, внизу перевязочные. Почерк врачей читаю быстрее, чем они сами пишут. Руки сухие от антисептика, кожа на пальцах давно потеряла узор. Очки на цепочке. Это я.
В тот вторник стояла у стеллажа, раскладывала мази, когда зазвонил телефон. На экране «Настюша». Дочь звонит по воскресеньям, утром. Вторник, середина дня. Сняла перчатку, ответила.
– Мам, привет. Я тебе купила путёвку. В Дубай. На день рождения.
Блистер выскользнул из левой руки и упал на кафель. Тихо звякнул.
– Куда?
– В Дубай, мам. Море, тепло, всё включено. Через две недели вылет.
Выпрямилась с блистером в руке и не знала, куда его деть. Руки делали что-то своё, а голова была отдельно.
– Настя, я никогда не летала.
– Вот именно.
Она сказала это коротко. Без пояснений. Как выписала рецепт. Помолчала. Положила блистер на полку. Сказала:
– Ладно.
Самое странное «ладно» в моей жизни. Не согласие и не готовность. Просто звук, который вылетел раньше, чем я успела подумать.
Соседка Тамара узнала в тот же вечер. Не собиралась рассказывать, но она зашла за мазью от колена и увидела на кухонном столе распечатку бронирования.
– Римма! Ты летишь в Дубай?
Произнесла так, будто я сказала «на Марс».
– Настя подарила путёвку.
– Настя молодец. А ты в чём полетишь?
Она обвела взглядом кухню. Клеёнка с вишнями. Кастрюля на плите. Тарелка с синей каёмкой, на которой рисунок давно стёрся до контура. Магнит из Анапы на холодильнике, единственный.
– Чемодан-то есть?
Чемодан был. На антресолях. Коричневый, из кожзама. Замки не открывались с тех пор, как муж его последний раз закрывал. Достала, поставила на пол. Замки щёлкнули с третьей попытки. Внутри пахло нафталином и чем-то давним, бумажным.
Тамара покачала головой.
– Нет. В этом не лети.
На следующий день купила новый. Бирюзовый, пластиковый, на колёсиках. Молния закрывалась мягко, без усилий. Стоил как мои продукты за три недели. Внутри ничем не пахло. Совсем.
Потом был купальник. Стояла в примерочной и смотрела на себя в зеркало. Провизор в чёрном купальнике с биркой на лямке. Руки сухие, локти шершавые. Повернулась боком. Потом обратно.
Купила.
Тамара пришла помогать собираться. Принесла список на салфетке: крем от солнца, тёмные очки, шлёпки, вечернее платье. Вечернего платья у меня не было. Она посмотрела на шкаф и махнула рукой.
– Обойдёшься сарафаном. Главное, купальник не забудь.
Сидели на кухне, пили чай, и она рассказывала, как племянница летала в Турцию и потеряла паспорт. Слушала, кивала, а сама смотрела на бирюзовый чемодан в прихожей. Он стоял в моей квартире как тропическая рыба в ведре.
– Римка, а ты когда последний раз отдыхала?
Задумалась. Не вспомнила.
– Ну вот, – Тамара налила себе ещё чаю. – Поэтому и лети.
Через неделю пришла посылка от Насти. Коробка, скотч, полиэтилен. Внутри кофта. Серая, мягкая, из трикотажа, который стоит дороже моего зимнего пальто. Записка: «Мам, на вечер. Там бывает ветер с залива».
Приложила к себе. Великовата. Дочь пошла в отца, выше меня на голову. Рукава длинные, пришлось бы подворачивать. Ткань пахла чем-то незнакомым. Не Настиными духами, не тем домашним запахом, который я помнила по её приездам. Что-то другое. Как будто кофта полежала в комнате, где моя дочь раньше не жила.
Не придала значения. Сложила, положила в чемодан, сверху.
В аптеке оставила всё напарнице Гале. Расписала на листах: заказы, звонки, накладная, ключ от сейфа. Галя слушала и кивала.
– Рим, лети уже. Справлюсь.
Вечером закрыла аптеку на ключ. Обычно запираю и поворачиваю направо, домой. А тут постояла. Держала ключ на ладони и смотрела на вывеску. Белые буквы на синем фоне. Мой адрес с молодости.
Ночью не спала. Встала, проверила чемодан. Переложила купальник ниже. Паспорт, билет. Легла обратно и лежала, слушая, как тикают часы в коридоре.
Аэропорт оказался не таким, как представляла. Думала, будет по порядку, как инструкция к лекарству: дозировка, способ применения, побочные эффекты. А оказалось, что главное в аэропорту не указатели. Главное, что все шли быстро, не оглядываясь. А я стояла с бирюзовым чемоданом посреди зала и не могла сдвинуться с места.
Потом сдвинулась. Нашла «Регистрацию». Встала в очередь.
Паспортный контроль. Девушка в форме посмотрела на меня, потом в паспорт. Зачем-то улыбнулась ей, а она нет. Штамп. Проход.
В самолёте села у иллюминатора. Ремень затянула так, что пришлось ослаблять. Рядом женщина в шарфе, заснула ещё до взлёта. Когда загудели двигатели, вцепилась в подлокотники и пальцы побелели.
Потом самолёт тронулся, набрал скорость и оторвался от полосы.
Земля поехала вниз. Дома стали маленькими, потом совсем маленькими, потом пропали. Облака оказались рядом, на расстоянии руки. Прижала ладонь к стеклу. Холодное.
Стюардесса принесла еду в фольгированных лотках. Рис, что-то мясное, булочка в целлофане. Вилка пластиковая. Ела и смотрела в облака. Облака не кончались.
Соседка проснулась где-то над Турцией.
– Первый раз летите?
Кивнула.
Она улыбнулась и больше ничего не сказала.
Дубай начался с жары. Двери аэропорта раздвинулись, и обдало, как паром из кастрюли. Воздух плотный, мокрый. Сделала шаг и остановилась. Отошла к стене и просто дышала, пока лицо привыкало.
Такси. Дорога. Небоскрёбы, сверкающие на солнце так, что щурилась даже через окно. Пальмы вдоль обочины, ровные, одинаковые. В моём городе тополя растут криво и сыплют пух в июне. А тут пальмы. Ни одного тополя.
Отель белый. Пол, стены, полотенца, кровать. Кровать такая широкая, что можно лечь поперёк. Халат на вешалке мягкий. У меня дома тоже белый халат, рабочий, с логотипом. А этот просто белый. Ни для чего.
Села на кровать и позвонила.
– Мам, ты как?
– Долетела. Тут красиво.
– Правда?
– Настя, зачем ты это сделала?
– Мам. Просто отдыхай. Ладно?
Голос быстрый. Она обрывала фразы. На фоне тихо. Ни телевизора, ни посуды. Раньше, когда дочь звонила вечером, на фоне жил дом: Олег переключал каналы, хлопала дверца шкафа, что-то звякало. Теперь ничего.
– У тебя всё хорошо?
– Всё хорошо, мам. Иди на море.
Отключилась первой. Смотрела на экран. Заставка: Настя и Олег, новогодняя, позапрошлогодняя. Стоят рядом. Улыбаются. Но не касаются друг друга.
Положила телефон. Открыла балконную дверь. Жара ввалилась в номер. Внизу лежало море, голубое и гладкое.
Утром спустилась на завтрак. В ресторане при отеле были фрукты, которых раньше не видела. Жёлтые, продолговатые, блестящие. Рядом выпечка с мёдом и орехами. Кофе подавали в маленьких чашках, крепкий, с кардамоном. Сидела одна у окна. За соседним столом женщина вытирала дочке щёки салфеткой. Девочке лет пять. Настя в этом возрасте так же размазывала кефир по тарелке, только вытирала я не салфеткой, а краем фартука.
На пляже песок был горячий, и я шла быстро, почти бегом, до шезлонга. Бросила полотенце, легла и закрыла глаза. Солнце грело сквозь веки красным.
Вокруг говорили на языках, которых не знала. Никто ничего от меня не ждал. Не спрашивал про рецепт, про дозировку. Кажется, впервые за всю жизнь лежала и не должна была вставать.
Купалась. Вода тёплая, солёная. Лежала на спине и смотрела в небо, белёсое, без облаков. На соседнем шезлонге женщина читала книгу, и ветер листал ей страницы. Подумала, что дома сейчас мороз и Галя закрывает аптеку.
Знаете, странная вещь. Живёшь и думаешь, что море, самолёт, другая страна, это для других. Для тех, кто по телевизору. А потом оказываешься здесь, и оно настоящее. Вода настоящая. Песок настоящий. И ты тоже, только непривычная сама себе.
К вечеру подул ветер. Не холодный, прохладный, он напомнил, что ты всё-таки снаружи, а не в бане. Кожа на плечах стянулась.
Вспомнила про кофту.
Вернулась в номер. Открыла чемодан. Кофта лежала сверху. Серая, мягкая. Надела. Рукава подвернула. Сунула руки в карманы, как делаю дома, когда выхожу за почтой в коридор.
В правом кармане что-то хрустнуло.
Бумага. Сложенная вчетверо.
Вытащила. Развернула.
Договор аренды жилого помещения. Однокомнатная квартира, тридцать шесть квадратных метров. Срок аренды с первого числа текущего месяца. На имя Анастасии Сергеевны Лапиной.
Лапиной. Девичья фамилия дочери. Моя фамилия.
Стояла на балконе и держала бумагу обеими руками. Ветер с залива трогал край листа. Перечитала. Адрес незнакомый. Метраж маленький. Подпись арендодателя, подпись арендатора. Настин почерк знаю так же, как рецепты. Острые буквы, наклон вправо.
Дочь сняла квартиру. Одна. Однокомнатную. В тот месяц, когда купила мне путёвку.
Села на пластиковый стул. Он ещё хранил дневное тепло. Море внизу было таким же ровным, как утром. Ничего не изменилось. Только бумага в руках и пальцы, которые стали холодными, хотя воздух оставался тёплым.
Провизору не нужно объяснять, как читать документ. Имя, фамилия, дата, подпись. Всё на месте.
Сидела, пока не стемнело. Солнце ушло за крышу отеля. Море потеряло цвет и стало звуком: ровным, низким, как стиральная машина за стеной. Город зажёгся огнями, жёлтыми и синими. А я сидела и слушала воду.
Потом сложила договор. Вчетверо. По тем же сгибам, аккуратно. Положила обратно в карман кофты. Сняла кофту. Повесила на спинку стула.
Ночью не спала. Лежала на широкой белой кровати, кондиционер гудел ровно. За балконом шумело море.
Думала не о Дубае. Думала о том, как дочь паковала эту кофту. Складывала, клала в коробку, заклеивала скотчем. Забыла проверить карманы. Или не забыла. Может, хотела, чтобы я нашла. Чтобы не пришлось говорить вслух.
Настя купила мне путёвку не на день рождения. Она купила мне неделю. Чтобы меня не было рядом, пока она переезжает. Из квартиры с Олегом в однушку с чужим адресом.
Вспомнила, как в мае дочь приезжала на выходные. Сидели на кухне, пили чай. Она говорила, что всё хорошо: Олег работает, квартиру ремонтируют, летом на море. Говорила ровно. Чашку держала обеими руками. А раньше одной рукой держала, другой крутила кольцо на пальце. В мае второй рукой просто сжимала чашку.
Было ли кольцо? Не помню. Не посмотрела.
Голос по телефону. Быстрый. Обрывающий. Тишина на фоне. Другие стены.
И запах кофты. Не Настины духи. Чужой шкаф. Новая квартира.
Не позвонила. Не ночью. Не утром. Не на следующий день.
На четвёртый день вышла из отеля без плана. Улицы широкие, чистые. Витрины. Люди шли, и я шла с ними.
Нашла рынок. Крытый, длинный, с арками и тёплым светом ламп. Пахло специями, кожей и чем-то медовым, густым. Не как наш, на Комсомольской, где зелень и мёд. Суше, ярче.
Шла мимо лавок. Посуда, сумки, ткани. Остановилась у одной. Там висели шёлковые платки, лёгкие, цветные. Свет проходил сквозь них. Потрогала один. Бордовый, с тонким золотым рисунком по краю. Гладкий. Невесомый.
Продавец улыбнулся, что-то сказал. Не поняла. Он показал жестом: примерьте. Приложила к плечу. Ткань легла, как тёплая вода.
Купила. Сторговалась калькулятором на телефоне. Продавец завернул платок в тонкую бумагу.
Шла обратно и думала о кармане. Правом кармане серой кофты.
В номере достала кофту со стула. Расправила. Открыла правый карман. Договор лежал внутри, сложенный вчетверо. Не стала доставать. Положила рядом платок в обёртке.
Застегнула карман на пуговицу.
Потом села и набрала номер.
– Мам?
– Настя, купила тебе кое-что на рынке. Платок. Шёлковый, красивый.
– Мам, не надо было!
– Надо. Тебе понравится.
Пауза. Несколько секунд.
– Спасибо, мам.
Голос тихий. Не быстрый. Тихий. Как будто она говорила из глубокого одинокого места.
Оставшиеся дни прошли спокойно. Ходила на пляж. Плавала. Ела то, что не могла прочитать в меню, но вкусное. Съездила в старый район, где дома низкие, песочного цвета, и в переулках пахло розовой водой. Купила Тамаре магнит с верблюдом. Себе тоже.
Не то чтобы забыла про договор. Просто приняла. Как принимаешь результат анализа, когда проверила дважды и цифры не меняются. Ничего не исправишь словами. Можно только быть рядом.
Чемодан собирала в последний вечер. Аккуратно, как раскладываю лекарства по полкам. Купальник, крем, сарафан, магниты. Кофту сверху. Проверила карман. Платок и договор. Пуговица застёгнута.
В самолёте обратно не спала. Облака шли внизу, плотные и белые. Потом кончились. Началась земля, серая, зимняя, с крышами и полосками леса. Колёса коснулись полосы. Пассажиры захлопали, а я просто сидела и смотрела, как за окном несётся мокрый бетон.
Настя стояла в зале прилёта. Увидела её сразу. Джинсы, чёрная куртка, волосы в хвосте. Похудела. Под глазами тени, незаметные, если не знать, куда смотреть.
– Мам!
Подошла быстро. Обняла крепко, чуть крепче обычного. Так обнимают, когда хотят не встретить, а спрятаться.
– Загорела?
– Загорела.
Показала руку. До запястья тёмная, выше белая. Она засмеялась. И я.
Пошли к выходу. Дочь катила чемодан, я шла рядом. Колёсики стучали по плитке.
В машине сказала:
– Кофту привезла обратно. Пригодилась. Подарок внутри, в правом кармане.
– Хорошо, мам.
Кофта лежала на коленях. Протянула. Она положила на заднее сиденье.
Ехали по кольцевой. Моросил дождь. Настя включила дворники. Они тикали. Молчали, но не тяжело.
У подъезда остановились. Мотор заглох. Дождь стучал по крыше. Расстёгивала ремень. Дочь потянулась назад, взяла кофту. Руки сами полезли в карман.
Видела, как она сунула руку в правый карман. Как пальцы остановились. Как достала свёрток из тонкой бумаги. Развернула. Бордовый шёлк лёг на колени, с золотым рисунком, тёплый даже на вид.
Потом нащупала второе. Бумагу. Вчетверо.
Достала. Посмотрела на подпись внизу. Свои острые буквы. Наклон вправо.
Подняла глаза.
Ничего не сказала. Протянула руку и взяла её ладонь.
Она сжала. Крепко. Пальцы у меня сухие, провизорские. Дочь держала мою руку, как в детстве, когда боялась темноты в подъезде.
Сидели в машине. Дождь шёл. Стекло заплывало каплями. Платок на коленях. Договор рядом.
Потом сказала:
– Пойдём. Чай поставлю. Финики привезла.
Она кивнула.
Вышли. Достала чемодан. Бирюзовый, на колёсиках. Покатился по мокрому асфальту.
Дочь шла рядом. Кофту перекинула через руку. Платок спрятала в карман.
Договор тоже.
В подъезде лампочка моргнула и загорелась. Лифт пришёл не сразу. Настя стояла рядом, плечом к моему плечу.
Двери закрылись. Лифт поехал.
Достала ключ. Открыла дверь. Из квартиры пахнуло валерианой и чистым бельём.
Дочь вошла следом. Сняла куртку. Кофту повесила на крючок в прихожей.
Прошла на кухню, щёлкнула выключателем. Поставила чайник. Достала тарелку с синей каёмкой, со стёртым рисунком. Выложила финики.
Настя зашла. Постояла в дверях. Cела за стол.
Чайник зашумел. Достала две чашки и поставила на стол.
Как считаете, мать в этой истории поступила правильно, что ничего не стала выяснять сразу, а просто молча дала дочери понять: она всё знает?