В семь утра пришло сообщение. Списали восемнадцать тысяч четыреста. По кредиту, которого у меня не было.
Я сидела на кухне, на своём стуле, и держала телефон в правой руке. В левой была кружка с чаем. Чай был горячий, и я его не пила, я просто его держала. На столе напротив меня стояла ещё одна чашка. С отколотым краем. Это была Риммина – она всегда брала эту, когда приходила. Кружка осталась с вечера.
Римма вчера улетела. В Турцию. Билет покупала сама, я её даже не провожала, она вызвала такси, и я только закрыла за ней дверь.
Знаете, как бывает. Смотришь в телефон, а в телефоне цифра. И эта цифра тебя касается, потому что в сообщении твоё имя, и твоя фамилия, и последние четыре цифры твоего паспорта. Только сама цифра – она не отсюда. То есть, я не должна знать, сколько там списывают по кредиту, у меня кредита нет. А сообщение есть.
Я не сразу позвонила в банк. Я сначала допила чай. Потом убрала свою кружку в раковину. Чашку Риммы я не тронула, она так и стояла на столе. Потом я ещё раз посмотрела в телефон. Сообщение никуда не делось.
За окном было темно. У нас в декабре в семь утра ещё ночь. На соседнем балконе включили свет, и я увидела, что у соседа на верёвке висит детская куртка. Куртка покачивалась.
Я открыла приложение банка.
Там, где обычно зарплата, ипотека, коммуналка, теперь был ещё один договор. Кредит. Восемьсот тысяч. Оформлен три недели назад, двадцать второго ноября. Подпись – электронная, через личный кабинет. Подтверждение по СМС. Всё корректно.
Я закрыла приложение. Открыла его ещё раз. Цифра не поменялась.
То есть, я открывала приложение, наверное, четыре раза. На пятом я уже не открывала. Я просто смотрела на иконку.
***
Позвонила в банк.
– Здравствуйте, я звоню по поводу кредита. У меня вопрос.
– Слушаю вас, назовите фамилию.
Я назвала. Назвала паспорт. Девушка на том конце что-то набирала, и я слышала, как она набирает. У неё клавиатура была такая, с щелчком.
– Кредит оформлен дистанционно, через личный кабинет. Двадцать второго ноября. Подтверждение по СМС, всё корректно. Что вас смущает?
– Я этот кредит не брала.
– Совсем не брали?
– Совсем.
Девушка помолчала. Потом сказала ровно, как будто читала по бумажке:
– Тогда вам надо обратиться в полицию. С заявлением о мошенничестве. И к нам в отделение, написать претензию.
Она это сказала так, как говорят, когда говорят сегодня уже трижды. Может, и говорила.
– А пока?
– А пока ничего, к сожалению. Платежи идут по графику.
Я положила телефон. На кухне опять стало тихо. Я смотрела на стену, где висел календарь. Двадцать второго ноября была пятница. Я знаю, потому что в эту пятницу Римма у меня ночевала. Она тогда сказала, что у неё дома пахнет краской, соседи делают ремонт, и спать невозможно.
Я её, конечно, оставила.
Она у меня прожила две недели. С двадцатого ноября по четвёртое декабря. Вчера вечером собрала чемодан и уехала в аэропорт.
***
Я пошла в маленькую комнату, где она спала.
Постель была разобрана. Наволочка ещё пахла её духами. Духи у неё были одни и те же, какие-то с грушей. Я никогда не знала, как они называются, я не любительница. Запах был сладкий, неприятный. Но это был её запах, и я его узнавала.
В углу стояла её сумка. Не та, с которой она улетела, а спортивная, чёрная, в которую она у меня клала всё подряд. Я открыла. Внутри были кофта, две книги, зарядка от телефона – её, не моя. И тетрадь.
Тетрадь обычная, школьная, в клеточку. На обложке ничего не написано. Только в углу маленькая наклейка, старая. «Перемена». У меня в школе была такая же.
Я открыла.
На первой странице мои паспортные данные. Серия, номер, кем выдан, когда. Прописка. ИНН. Снилс. Номер карты, две первых цифры и последние четыре. Девичья фамилия матери.
Всё переписано её почерком. Аккуратно, в столбик, синей ручкой.
Я закрыла тетрадь. Положила её на стол. Села на край кровати, на которой она спала позавчера. Кровать ещё не была застелена, я не успела.
И сидела.
Я не помню, сколько я так сидела. Может, минут десять. Может, дольше. У меня в этой комнате висят часы, но я на них не смотрела.
Знаете, что было хуже всего. Не то, что она это сделала. А то, что тетрадь была не новая. Эта наклейка «Перемена» – она лет пятнадцать как с производства снята. Тетрадь была у Риммы дома. Она её принесла из своей квартиры. То есть, она знала, что будет писать. Это был не порыв. Это было заранее.
И ещё. В эти две недели я ей готовила. Мы вечером пили чай вот за этим столом. Она рассказывала про работу, про мужа, про Антошку, племянника. Один раз плакала. Я её обнимала. И в эти же две недели она переписывала мои данные в школьную тетрадь.
То есть, она ела мой суп и записывала.
***
Я позвонила маме.
– Алло, Тома, ты чего так рано?
– Мам.
– Что случилось?
– Римма взяла кредит на моё имя.
Мама помолчала. Я слышала, как у неё работает телевизор. Она всегда смотрит утренние новости, у неё на кухне маленький телевизор на кронштейне.
– Сколько? – спросила она.
– Восемьсот.
– Тысяч?
– Тысяч, мам.
Опять молчание. Я представила, как она сидит в халате в полоску, и как у неё в руке кружка. Бордовая, с золотыми краями, юбилейная. Эту кружку отец подарил ей на их тридцатилетие свадьбы.
– Она тебе говорила?
– Нет. Она просто улетела.
– Подожди, Тома. Не делай ничего. Я ей позвоню.
– Она не возьмёт.
– Возьмёт. Это же я.
Я положила трубку.
Чайник кипел уже минут пять, я только сейчас заметила. Я выдернула вилку. Чайник зашипел. На кухне опять стало тихо. У соседей наверху включили воду, я слышу, у нас стояки старые.
Мама перезвонила через двадцать минут.
– Тома. Она не берёт. Ну, ты не нервничай. Она вернётся, объяснит. Не делай глупостей.
– Каких глупостей, мам?
– Ну, не пиши никуда.
Я посмотрела на чашку с отколотым краем, которая стояла на столе.
– Мам, восемьсот тысяч.
– Я знаю. Но это сестра. Она же не чужая.
Я хотела сказать: «У меня зарплата сорок пять. Это полтора года. Если без еды и без квартплаты». Я не сказала. Я только спросила:
– Она зачем туда полетела?
– Отдохнуть. У неё, говорит, выгорание.
Выгорание. Хорошее слово. Я его раньше от мамы не слышала. Мама всегда говорила «устала» или «сил нет». А тут – выгорание.
– Мам, я перезвоню.
– Тома.
– Я перезвоню.
Я положила трубку и больше её не брала. Мама пробовала ещё дважды. Я смотрела на экран и не отвечала.
***
Я позвонила Нелли.
Нелли работает со мной в одном отделе, мы обедаем вместе. Она по образованию юрист, хотя у нас обе сидят в бухгалтерии. У неё муж тоже юрист, и Нелли вечно говорит про какие-то иски, договоры, претензии. Я обычно слушаю и киваю.
– Тома, ты на работу не идёшь?
– Нел, у меня дело. Ты можешь отпроситься на час?
Через сорок минут она была у меня. Я открыла дверь, и она зашла, не разуваясь, – она всегда так, когда торопится. На ней был пуховик, и она его не сняла.
Я ей всё рассказала. Положила перед ней тетрадь. Она открыла одну страницу. Закрыла. Села.
– Заявление, – сказала Нелли. – Сегодня. Ты понимаешь?
– Мама говорит, не надо.
– Тома.
Нелли посмотрела на меня так, как она смотрит, когда я считаю с ошибкой и не хочу пересчитывать.
– Если ты не напишешь заявление в течение суток после того, как узнала, банку будет тяжело доказать, что ты не давала согласия. То есть, ты как бы согласилась задним числом. По умолчанию.
– Понятно.
– И ещё. Если она вернётся послезавтра и сядет с тобой за стол, и будет плакать, и попросит «не позорить семью», ты уже ничего не сделаешь. Вообще ничего.
Нелли встала, расстегнула пуховик, но не сняла. Потом всё-таки сняла. Села обратно.
– Копия её паспорта есть у тебя?
– Нет.
– Билет?
– Она присылала фотографию в инстаграме.
– Скриншот сделай прямо сейчас. И ещё все сообщения от неё за последний месяц. И из приложения банка скриншоты – кредитный договор, дату, сумму. Всё.
Я делала. Руки у меня были холодные, и пальцы плохо попадали по экрану.
– Сейчас я тебе продиктую заявление, – сказала Нелли. – Где у тебя бумага?
***
Я достала из ящика чистый лист. Лист был немного помятый, я его расправила ладонью. Ручку взяла свою, синюю, обычную. Из тех, что я ношу на работу.
Нелли села напротив. Она диктовала медленно, без эмоций. Так, как диктуют адрес доставки, когда устали.
Я писала. Рука немного дрожала, но почерк был мой, я узнавала его. На третьей строчке я остановилась.
– Я написать «сестра»?
– Пиши «гражданка такая-то». ФИО полностью. Дату рождения, если знаешь.
– Знаю.
Я написала её фамилию. Ту, которая была у нас общая до её замужества. Моя девичья. Её девичья. То есть, наша.
– Тома. Ты как?
– Нормально.
– Ты не плачешь.
– Я знаю.
Я не плакала. Это меня саму немного удивило. Утром в семь, когда я увидела сообщение, я думала, что заплачу. Сейчас я ждала, что заплачу. Но не плакала. Просто писала.
Я дописала. Нелли перечитала, кивнула.
– Хорошо. Поехали.
– Куда сначала?
– В отдел МВД, по месту твоей регистрации. Там примут. Потом банк, отделение, где оформлен кредит. Туда – претензию.
Я кивнула. Надела пальто. Пальто у меня тёмно-синее, длинное, я его купила два года назад, и оно до сих пор как новое. На рукаве пятно от губной помады, я его так и не вывела.
В сумку положила паспорт, копии экранов, фотографию билета, заявление и тетрадь.
Тетрадь я заворачивала в файл, и руки опять дрогнули. Файл шуршал.
– Тебе плохо? – спросила Нелли.
– Нет. Ничего.
Я закрыла дверь на два оборота. Ключ повернулся тяжело, как всегда. У нас замок старый, советский, муж когда-то говорил поменять, но потом мы развелись, и замок остался.
***
В отделе была очередь. Не большая, человек пять. Все сидели на синих стульях, прикрученных к полу. Пахло обогревателем и старой бумагой.
Нелли села рядом. Она достала телефон и что-то печатала. Я смотрела в стену. На стене висели плакаты, но я их не читала. Я считала плитки на полу. Десять в одну сторону, двенадцать в другую.
На стуле через один сидел старик в шапке. Он держал в руках большой пакет, перевязанный верёвочкой, и пакет шуршал, когда старик переставлял ноги.
Подошёл молодой парень в форме. Сел рядом со мной.
– Вы по какому вопросу?
– Кредит. На моё имя оформила сестра.
– Сумма?
– Восемьсот.
– Тысяч?
– Тысяч.
Он кивнул. Кивнул так, как кивают, когда такое слышат сегодня не в первый раз.
– Подождите, я к старшему позову.
Он ушёл. Через минут двадцать вернулся.
– Пройдите.
***
В кабинете у старшего следователя пахло кофе. На стене висели часы, и часы шли громко, я слышала каждую секунду. Стол был завален бумагами, среди бумаг стояла фотография в рамке. Девочка лет пяти ела мороженое.
– Расскажите, – сказал он.
Я рассказала. Я говорила медленно, потому что мне сказала Нелли – медленно, по фактам. Сообщение в семь утра. Звонок в банк. Тетрадь. Две недели. Мама. Турция.
Он слушал. Иногда что-то записывал. Иногда смотрел на меня.
– Заявление с собой?
– С собой.
Я положила лист на край стола. Он прочитал, не спеша.
– Тетрадь?
– Вот.
Он открыл. Посмотрел одну страницу, вторую. Сложил обратно.
– Это я приобщу. Расписку напишу.
Он начал писать. Я смотрела на его руки. Руки у него были крупные, с короткими ногтями. На безымянном пальце правой кольца не было, и кожа в том месте чуть светлее.
– Скажите, – он поднял глаза. – Вы уверены, что хотите?
– В смысле?
– Это уголовное дело против вашей сестры. Мошенничество. Часть третья, скорее всего. До шести лет. Вы понимаете, что это значит?
Я молчала. Часы стучали. На столе у него остывал кофе.
Я подумала про Антошку, племянника. Ему девять. Я его видела последний раз летом, на даче у мамы. Он тогда обжёгся крапивой, и я ему смазывала зелёнкой, и он терпел.
– Понимаю, – сказала я.
Следователь кивнул. Дописал. Подал расписку. Я расписалась.
– Идите в банк. Талон не теряйте.
Талон был на жёлтой бумаге, с печатью. Я его положила в паспорт.
***
В банке мы были полтора часа. Молодая девушка-менеджер сначала улыбалась. Потом перестала улыбаться. Вызвала старшую. Старшая вызвала ещё одну. В конце концов мы сидели в маленькой комнате без окон, и они смотрели мои документы.
– Талон из полиции есть?
– Есть.
Я положила. Они переглянулись. Та, что старшая, вздохнула и поправила брошь на блузке. Брошь была маленькая, с голубым камешком. Камешек блестел под лампой.
– Мы запустим внутреннее расследование. Решение в течение тридцати дней, по закону. Если суд встанет на вашу сторону – пересчитают. До решения платежи будут начисляться.
– А если я не буду платить?
– Испортится кредитная история.
– Я не буду платить.
Она посмотрела на меня. Я смотрела на её брошь.
– Хорошо, – сказала она.
Что было хорошо, я не знала. Это сказалось само.
***
Домой я вернулась в шесть. Уже темнело, как и утром. День прошёл одинаковый – сумерки в начале и сумерки в конце.
Я разделась. Повесила пальто. В коридоре свет не включала, прошла в кухню. Там зажгла лампу, маленькую, над столом.
Чашка с отколотым краем стояла на столе, как я её утром оставила. Я её взяла. Помыла. Поставила на полотенце сушиться.
Потом налила чай в свою чашку. Свою – это белую, без отбитого. Она у меня одна.
Тут зазвонил телефон.
Это была Римма. Я смотрела на её имя на экране. Звонок длился долго, я считала. Шесть, семь, восемь раз пропищало. Потом замолчало.
Через минуту пришло сообщение.
«Тома, ты что натворила. Мне мама сказала. Я объясню, ты не понимаешь, у меня была безвыходная. Не делай больше ничего, я прилетаю послезавтра».
Я прочитала. Положила телефон на стол экраном вниз.
Допила чай.
Чашка с отколотым краем стояла на полотенце, и с неё капала вода. Капля упала, и полотенце потемнело. Потом ещё капля.
Я взяла эту чашку. Взяла осторожно, как будто она могла разбиться от моего движения. Хотя странно – она прожила со мной лет десять, и Римма из неё пила, и мама пила, когда заходила, и Антошка пил молоко в позапрошлом году. Это была обычная чашка.
Я отнесла её в коридор, в шкаф, где у меня стоят коробки. В коробках я храню то, что не выбрасываю и не нужно. Старый утюг. Открытки. Какие-то ёлочные шары, которые я разлюбила, но рука не поднимается выкинуть.
Я поставила чашку в коробку. Между утюгом и пакетом с открытками.
Закрыла крышку.
В кухне горела лампа. Чайник уже остыл. На столе лежал телефон экраном вниз, я его не переворачивала.
Завтра я опять пойду в банк, потому что Нелли сказала – нужна ещё одна справка. Потом домой. Потом что-нибудь приготовлю, потому что есть всё равно надо.
Ну, в общем, так.