Юлия открыла дверь своим ключом и сразу поняла: что-то не так. В квартире пахло пустотой.
Так пахнет в новостройках, куда ещё не завезли мебель, – известью, обоями и непонятным холодком. А ведь всего месяц назад здесь пахло пирогами, валерьянкой и старыми книгами – то есть бабушкой.
– Бабуль? – позвала она с порога, разуваясь.
– На кухне я, Юлечка! Чай пить будешь?
Юлия шагнула в комнату и обомлела. В гостиной не было ковра. Того самого, бордового, с медведями, на котором она ползала в три года, играла в куклы в семь и ругалась с матерью в пятнадцать. Ковра не было. Был голый паркет, чистый, протёртый, и только тёмный квадрат посередине напоминал, что здесь что-то лежало.
Не было кресла. Не было торшера с бахромой. Не было сервиза «Мадонна» в горке – той самой горке, что стояла у окна с маминого детства. Сама горка стояла на месте – высокая, тяжёлая, переливающаяся гранями. Но внутри было пусто. Совсем пусто. Только на верхней полке одиноко стояло круглое голубое блюдо с золотой каёмочкой – её, юлино, любимое в детстве. И всё.
– Бабушка, – сказала Юлия медленно, входя на кухню, – а где всё?
Лидия Андреевна стояла у плиты в фартуке с васильками – фартук был, слава богу, на месте – и наливала кипяток в две чашки. Чашки тоже были новые, простые, белые. Не те, в розочках.
– А, ты про вещи. Раздала.
– Кому?
– Да всем. Зинаиде с пятого ковёр отдала, у неё внуки, пусть валяются. Сервиз – Танечке из храма, она к свадьбе дочери собирала. Кресло – Григорию Васильевичу.
– Какому Григорию Васильевичу?
– Из соседнего подъезда. Помнишь, я писала тебе. Тот, у которого жены давно нет.
Юлия села. Точнее, хотела сесть, но стула не оказалось – стулья тоже куда-то делись. Был один табурет. Она села на табурет.
– Бабуль. Бабуль, посмотри на меня. С тобой всё в порядке?
– Лучше не бывает, – сказала Лидия Андреевна и поставила перед ней чашку. – Пей, остынет.
– Ты раздала вещи. За месяц. Всё. Всё, что копилось всю твою жизнь.
– Ну не всё. Иконку оставила. И вот фартук. И посуду какую-никакую.
– Бабушка. Я приехала за шестьсот километров, потому что соседка тётя Рая позвонила маме и сказала, что ты «готовишься». Мама три дня плакала. Я отпросилась с работы. Я… – Юлия выдохнула. – Бабушка, ты к чему готовишься?
Лидия Андреевна села напротив. Поправила седую прядку, выбившуюся из узла на затылке. Глаза у неё были ясные, как вымытое стекло, – Юлия это сразу отметила, потому что ехала-то она, если честно, готовая увидеть совсем другое.
– Юлечка, – сказала бабушка, – я выхожу замуж.
Юлия медленно поставила чашку.
– За кого?
– За Григория Васильевича.
– Которому ты отдала кресло.
– Ему. Роспись будет восемнадцатого числа в загсе. Я тебя как раз пригласить хотела, да думаю – позвоню после, чтобы не пугать.
– Ты решила, что лучше сначала раздать имущество выйти замуж, а потом сообщить, чтобы не пугать.
– Ну а как ещё? Я же к нему перебираюсь. У него двушка, светлая, балкон на солнечную сторону. Зачем мне туда тащить ковры и сервизы? У него своё всё есть. Я налегке хочу. Понимаешь, Юлечка, я всю жизнь что-то таскала – то детей, то сумки, то совесть. Хочу хоть в восемьдесят пойти налегке.
Юлия молчала. Молчала долго. Потом вдруг засмеялась – нервно, коротко, как кашлянула.
– Бабуль. А мама знает?
– Узнает.
– Ох.
– Вот именно «ох», – кивнула Лидия Андреевна и отхлебнула чаю.
Мама узнала через два дня. Юлия сама позвонила – потому что иначе было нельзя, потому что бабушка попросила: «Ты дипломатичнее, Юлечка, у тебя голос мягкий, а у меня всю жизнь как наждак». Юлия выбрала вечер, диван и максимально мягкие интонации.
Это не помогло.
– Что?! – сказала Татьяна Леонидовна так, что Юлия отвела трубку от уха. – Что она сделала?!
– Мам, она в полном порядке. Я с ней три часа разговаривала. Она помнит, кто президент, какой год, как звали моего одноклассника, в которого я была влюблена в пятом классе.
– Это не показатель! Юля, это не показатель! Ей восемьдесят лет! Она раздала все из квартиры и потом квартиру раздаст?!
– Она не раздаст квартиру. Она раздала вещи.
– Это начало! Сегодня сервиз, завтра квартира! Этот… этот хмырь её обработал!
– Мам, ему семьдесят восемь. Он бывший инженер, у него пенсия и свой кот. Он не хмырь.
– Все они хмыри! – отрезала мать. – Я выезжаю.
Татьяна Леонидовна приехала на следующий день. Юлия открыла ей дверь и сразу поняла, что разговора не будет. У матери было то самое лицо – собранное, белое, с поджатыми губами, с которым она когда-то приходила в школу разбираться с учительницей. С этим лицом не разговаривают нормально.
– Где она? – спросила мать с порога.
– У Григория Васильевича. Они выбирают занавески.
– Зана… – мать задохнулась. – Занавески?!
– Кремовые или бежевые. Бабушка за бежевые, он за кремовые.
Мать прошла в гостиную. Увидела пустой шкаф. Увидела голый паркет. Постояла. И заплакала – сухо, без слёз, только плечи затряслись.
– Мама, – Юлия осторожно подошла, тронула за локоть. – Мам, ну послушай. Она счастлива. Я в жизни не видела её такой. Она в магазине духи выбирает! Ей восемьдесят, а она слушала духи и хихикала.
– Юля, – сказала мать, не оборачиваясь, – это не счастье. Это деменция. Ясно тебе? Это диагноз. И я не позволю, чтобы моя мать в восемьдесят лет вышла замуж за первого встречного и переписала на него квартиру.
– Она не собирается ничего переписывать!
– Откуда ты знаешь?
– Она сама сказала.
– Она тебе и про сервиз ничего не говорила. И про ковёр.
Юлия открыла рот. Закрыла. Сказать было нечего – формально мать была права. Бабушка действительно никого не предупреждала.
– Я подаю в суд, – сказала Татьяна Леонидовна, поворачиваясь. Глаза у неё были сухие и злые. – На признание её недееспособной. И свадьбу мы остановим. Я её мать, в смысле – дочь, и я имею право защитить её от глупости.
– Мама, – тихо сказала Юлия. – Ты её не защищаешь. Ты защищаешь квартиру.
Татьяна Леонидовна замерла. Потом подняла руку – Юлия даже на миг подумала, что мать сейчас её ударит, первый раз в жизни. Но рука опустилась.
– Не смей, – сказала мать. – Не смей мне такое говорить. Я тридцать лет таскала ей продукты, я ремонт ей делала, я её дочь, в конце-то концов. Я имею право на эту квартиру. И она это знает.
– Имеешь право, – кивнула Юлия. – Но не сейчас. Она ещё живая.
Мать ушла. Хлопнула дверью так, что в пустой горке тоненько звякнуло одинокое блюдо.
Бабушка вернулась к восьми. С Григорием Васильевичем. Юлия впервые увидела его близко – невысокий, с белыми, аккуратно зачёсанными волосами, в чистой рубашке, с пакетом, из которого торчал батон. Он снял ботинки в коридоре, аккуратно поставил их рядышком, как солдатиков. Потом протянул Юле руку и сказал:
– Гриша. То есть Григорий Васильевич. Простите, я волнуюсь.
– Юлия. Я тоже.
Лидия Андреевна, проходя мимо, незаметно сжала ему локоть. И этот жест Юлии сказал больше всех документов на свете. Так не сжимают руку «первому встречному». Так сжимают, когда боятся, что человек испарится.
За чаем (бабушка достала откуда-то печенье, Григорий Васильевич – варенье из своего пакета) Юлия сказала:
– Бабуль. Мама подаёт в суд.
Лидия Андреевна вздохнула. Не удивилась. Просто вздохнула – как вздыхают, когда давно ждали грозу и она наконец началась.
– Я так и думала, – сказала она. – Танька у меня всегда была хозяйственная.
– Хозяйственная – это мягко сказано.
– Не суди её, Юлечка. Она боится. Она всю жизнь боялась. Сначала, что отец нас бросит, потом – что я умру, потом – что некуда будет деваться, если что. Эта квартира для неё – как спасательный круг. А я взяла и поплыла.
Григорий Васильевич молча мешал чай. Потом сказал:
– Лида. Если хочешь, я подпишу бумагу. Что на квартиру не претендую. Хоть завтра, хоть у нотариуса.
– Гриш, – мягко сказала бабушка, – я не из-за этого. Я просто не хочу, чтобы из-за квадратных метров мы все стали хуже, чем мы есть.
Юлия посмотрела на них – на двух стариков за пустым кухонным столом, с белыми чашками, с банкой смородинового варенья – и поняла, что плачет. Тихо, без всхлипываний, просто текло.
– Я с тобой, – сказала она. – Бабуль, я с тобой. Я найду врача. Хорошего. Я найду адвоката. Я не дам.
– Юлечка, ты только маму свою не возненавидь. Она ж не со зла. Она со страху.
Врача Юлия нашла через подругу. Доктор Семёнова, психиатр, тридцать лет стажа, голос усталый и спокойный. Приехали к ней в кабинет, разговаривала с Лидией Андреевной два часа. Спрашивала про детство, про войну, про то, какие сейчас цены на молоко и сколько внуков. Бабушка отвечала спокойно, без единой запинки. Один раз пошутила – что-то про то, что в её возрасте уже не помнят, что было вчера, зато прекрасно помнят, что было в пятьдесят восьмом году, и это, в общем, удобно: вчерашних обид не остаётся.
Доктор Семёнова посмеялась. Это, пожалуй, был лучший знак.
Заключение писала на кухонном столе, тут же. Пять страниц. «Когнитивных нарушений не выявлено. Сохранна ориентация в месте, времени, собственной личности. Критика к ситуации сохранена. Оснований для признания недееспособной нет».
– Спасибо вам, – сказала Юлия.
– Не мне. Бабушке вашей. Редко такие в моём кабинете встречаются – в любом возрасте.
Суд был назначен на четырнадцатое. Свадьба – на восемнадцатое. Четыре дня форы.
Юлия волновалась так, что не спала. Бабушка спала прекрасно – Юлия слышала через стенку, как она ровно дышит, иногда даже похрапывая чуть-чуть, по-доброму, как ребёнок.
В зал суда они пришли вдвоём. Григорий Васильевич остался у себя – Юлия попросила: «Не надо, Григорий Васильевич, маму это окончательно взбесит». Он понял. Только сказал бабушке у подъезда: «Лида, я тут. Я никуда».
Мать в зале уже сидела. Со своим адвокатом – молодым, в дорогом костюме. Увидела Юлию рядом с бабушкой и поджала губы ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.
Заседание Юлия запомнила обрывками. Помнила, как мать говорила про «возрастные изменения», «внушаемость», «утрату критики». Помнила, как адвокат показывал список розданных вещей – длинный, на двух листах, как обвинительное заключение. Помнила, как судья – женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и умными глазами – спокойно слушала.
Потом дали слово бабушке.
Лидия Андреевна встала. Маленькая, в синем платье – да-да, уже в том самом, она сшила его за две недели у портнихи, – с прямой спиной, с руками, сложенными на сумочке.
– Уважаемый судья, – сказала она. – Я Лидия Андреевна. Мне восемьдесят лет. Я в своём уме. Я хочу выйти замуж за Григория Васильевича, потому что мы с ним любим друг друга. Я знаю, что это смешно звучит в моём возрасте. Но другого слова я не нашла. Я раздала вещи, потому что не хочу везти к нему в дом то, что мне не нужно. Я не подарила и не собираюсь дарить ему свою квартиру. Квартира останется моей дочери – она это знает, и я ей это сегодня же подтвержу письменно, у нотариуса, если она согласна со мной поехать. Всё, что я прошу, – чтобы мне дали дожить так, как я хочу. Не как удобно, а как хочу. Я заслужила.
Села.
Юлия сглотнула. Адвокат матери поднялся что-то возразить, но судья жестом остановила.
– Заключение специалиста есть?
– Есть, ваша честь, – сказала Юлия и встала. – Доктор Семёнова, психиатр высшей категории. Освидетельствование проведено тринадцатого, заключение приобщено.
Судья читала минуту. Две. Подняла глаза.
– В удовлетворении заявления отказать. Заявительнице рекомендую, – она посмотрела на мать поверх очков, – перед обращением в суд по таким вопросам поговорить с матерью. Иногда это помогает.
В коридоре мать догнала их. Юлия напряглась – ждала крика. Но крика не было. Мать стояла бледная, с трясущимися руками, и смотрела на бабушку.
– Мам, – сказала она. – Мам, я… я не хотела, чтобы тебя… я просто…
– Танечка, – сказала Лидия Андреевна устало. – Я знаю. Поехали к нотариусу. Подпишем бумагу. И приходи на свадьбу. Восемнадцатого, в одиннадцать.
– Я не приду.
– Жаль. Платье у меня хорошее.
Мать развернулась и пошла к выходу. Каблуки стучали по плитке резко, как точки.
Юлия хотела догнать. Бабушка её остановила.
– Не надо. Пусть. Ей нужно время.
К нотариусу они всё-таки съездили – без матери, втроём с Григорием Васильевичем как свидетелем. Лидия Андреевна составила завещание: квартира – дочери, Татьяне Леонидовне. Без условий. Без оговорок. Подписала и сказала:
– Ну вот. Теперь уж точно никто не скажет, что я из-за метров рехнулась.
Восемнадцатого с утра шёл мелкий тёплый дождь – но к одиннадцати разошлось, и солнце легло на мокрый асфальт золотыми пятнами. Юлия помогала бабушке застегнуть платье – синее, с отложным белым воротничком, простое, как у учительницы первоклашек. Лидия Андреевна крутилась перед зеркалом и хмурилась.
– Юлечка, мне в нём не сорок?
– Тебе в нём двадцать, бабуль.
– Ну хватит врать.
– Тридцать. Окончательное предложение.
Бабушка засмеялась.
В загсе их ждал Григорий Васильевич – в светло-сером костюме, с бутоньеркой из ландышей. Юлия не знала, где в апреле берут ландыши. Григорий Васильевич, как выяснилось, тоже не знал, но достал.
Народу было мало. Зинаида с пятого – та, что с ковром. Танечка из храма – та, что с сервизом. Соседка тёти Раи – она же, та, что позвонила. Пара друзей Григория Васильевича. Юлия – свидетельница со стороны невесты. Сосед Григория Васильевича, лысый и улыбчивый, – со стороны жениха.
Матери не было.
Юлия посмотрела на дверь раз, другой, третий. На четвёртый запретила себе смотреть.
– Готовы? – спросила сотрудница загса, добрая толстая женщина с бейджиком.
– Готовы, – сказала Лидия Андреевна. И посмотрела на Григория Васильевича так, как Юлия в тридцать лет ещё ни на кого не смотрела. Как смотрят, когда уже всё знают про жизнь, и про смерть, и про потери, и всё равно говорят: да, я выбираю тебя, со всем твоим скрипучим коленом и ворчливым котом.
Зазвучал марш – простой, негромкий, не Мендельсон, а что-то другое, бабушка просила. Лидия Андреевна расписалась – рука не дрогнула. Григорий Васильевич расписался – у него дрогнула, и он сам над собой посмеялся.
– Поздравляю вас, – сказала сотрудница. – Можете поцеловать невесту.
Григорий Васильевич наклонился и поцеловал её. В губы, по-настоящему, не в щёчку. Зинаида всхлипнула. Танечка из храма перекрестилась. Юлия заплакала – от чего-то такого огромного и тёплого внутри.
Свадьбу отмечали в квартире Григория Васильевича. Стол накрыли простой: салаты, селёдка, картошка, торт «Прага» из соседней кулинарии. Напитков было немного, но было хорошо.
В какой-то момент Юлия отлучилась – забежала в бабушкину квартиру за её сумочкой, забытой в спешке. Зашла в гостиную и остановилась.
В пустой горке, на той самой верхней полке, на голубом блюде с золотой каёмочкой, лежал свадебный букет. Простой – несколько белых ландышей. Кто его туда положил – Юлия не помнила. Может, сама. Может, бабушка перед уходом. Может, никто, а он там сам появился, потому что ему там было место.
Букет лежал. Солнце било в окно. И квартира уже не пахла пустотой – она пахла началом чего-то, ещё не названного.
Юлия постояла ещё минуту. Потом достала телефон и набрала маму.
– Мам. Приезжай. Ещё не поздно. Тут торт, и бабушка в синем, и все спрашивают про тебя.
Молчание. Долгое. Потом – тихо:
– Я уже в подъезде стою.
– Я спущусь.
Юлия положила трубку, посмотрела в последний раз на пустую горку с букетом – и побежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки, как в десять лет. Спасать. Снова. Кого надо. На этот раз – маму.