Рассказ второй: Девочка с красной лентой
Прошла неделя после истории на трассе М-8. Иван всё ещё чувствовал странный холод в затылке, когда включал рацию. Треугольник на щеке зажил, превратившись в тонкий белый шрам — будто от пореза бумагой. Ключ-звездочка больше не грелся, но иногда, по ночам, начинал вибрировать едва заметно, как мобильник на беззвучном режиме.
Новый рейс: из Ярославля в Пермь. Груз — медицинское оборудование для областной больницы. Двадцать коробок с кардиомониторами, стерильные упаковки, какая-то сложная аппаратура. Вещи безобидные, но тяжёлые. Иван загрузился утром, перекусил в придорожном кафе пирожком с картошкой и выехал после обеда.
План был простой: доехать до Нижнего Новгорода засветло, дальше по трассе М-7 до Перми. Но уже на подъезде к Владимиру навигатор показал аварию на трассе — сплошная пробка на тридцать километров. Объезд через старую дорогу, через Ковров и Муром. Лишних часа четыре.
— Чёрт с тобой, — сказал Иван и свернул на указатель «Старая Владимирка».
Дорога оказалась убитой. Асфальт клали ещё при Брежневе, латали при Горбачёве, а после девяностых забыли. Фура подпрыгивала на выбоинах, груз позвякивал в фургоне. Иван выругался, выкрутил руль, объезжая очередную яму с водой, и чуть не сбил женщину.
Она стояла на обочине, прямо у покосившегося автобусного павильона с разбитым стеклом. Рука поднята — голосует. На вид лет тридцать: светлое пальто, туфли, совсем не по погоде, и косынка на голове. В руках — детская коляска.
Иван проехал мимо.
Правило номер два, выученное на Колыме: никогда не бери попутчиков после захода солнца на старых дорогах.
Солнце садилось. Красное, тяжёлое, оно висело над горизонтом, как огромный фонарь. В зеркале заднего вида женщина опустила руку и посмотрела вслед фуре. Иван почему-то почувствовал укол совести. Не за сердце — в самую душу, куда-то под диафрагму. Он нажал на тормоз.
— Идиот, — сказал он себе. — Старый сентиментальный идиот.
Он сдал назад. Остановился напротив павильона. Открыл пассажирскую дверь.
— Вам куда, мать?
Женщина подошла ближе. Иван тогда заметил странность: она не смотрела на него. Глаза у неё были открыты, но взгляд направлен сквозь, прямо в закат. Как у тех, кто видел смерть вблизи.
— В Муром, — сказала она глухо. — Мне в Муром, к вечерне.
— Какую вечерню?
— В Благовещенский монастырь. Там батюшка меня ждёт. И дочку мою.
Иван глянул на коляску. Из-под одеяла торчал маленький нос и две тонкие косички с красными ленточками на концах.
— Девчонке сколько?
— Три годика. Спит.
Иван колебался минуту. Ключ в кармане молчал — не грелся, не вибрировал. Значит, не аномалия? Или он уже перестал доверять своим талисманам?
— Залезай, — сказал он. — Но только до Мурома. Дальше — сами.
Женщина устроилась на пассажирском сиденье, коляску поставила в спальник, застегнув ремнями, чтобы не каталась. Иван тронулся.
— Как звать-то? — спросил он, косясь на попутчицу.
— Марией крестили. А вы?
— Иван. Или Гудок, если по рации.
Мария не улыбнулась. Она сидела ровно, руки на коленях, и смотрела в лобовое стекло, но опять — сквозь него. Иван достал термос, налил чаю в пластмассовую кружку.
— Будешь?
— Не пью, — ответила она. — Мне теперь нельзя.
Иван пожал плечами, отхлебнул сам. В кабине повисла тишина — только шины шуршали по разбитому асфальту.
— А что ж ты на трассе одна? С ребёнком. Ни мужа, ни попутки нормальной? Темнеет уже.
Мария повернула к нему голову. Теперь Иван увидел её лицо близко: бледное, почти синее, как молоко на морозе. Под глазами тени, губы тонкие, обветренные.
— Муж мой… — она замолчала на полуслове. — Муж нас не ждёт. А Муром — последняя надежда.
Что-то ёкнуло в груди у Ивана. Он вспомнил, как много лет назад вёз свою жену к знахарке в глухую деревню — та тоже говорила «последняя надежда». Не помогло.
— У дочки что? Болеет?
— У дочки? — Мария удивилась. — Нет, дочка здорова. Это у меня… диагноз.
— Какой?
Она не ответила. Вместо этого тихо, почти шёпотом, спросила:
— Вы верующий, Иван?
— Верующий в то, что вижу. Остальное — как карта ляжет.
— А зря. Есть вещи, которые видеть нельзя. За них платить нужно.
Иван хотел спросить, что за вещи, но в этот момент фура подпрыгнула на выбоине, и коляска в спальнике жалобно скрипнула.
Он глянул в зеркало — и обмер.
В коляске сидела не трёхлетняя девочка.
Из-под одеяла выглядывала девчонка лет восьми-девяти. Те же косички, те же красные ленточки, но лицо уже не детское — осунувшееся, с заострившимися скулами. Она смотрела на Ивана из зеркала, и глаза у неё были точь-в-точь, как у матери: пустые, больные, провидящие.
— Мать… — прохрипел Иван. — Твоя дочь…
Мария обернулась. Посмотрела в спальник. И заплакала — тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам, как воск по свече.
— Началось, — сказала она.
— Что началось? — Иван вдавил тормоз. Фура замерла посреди дороги. Сзади, в темноте, никто не сигналил — ни одной машины на этой проклятой старой трассе.
— Время. Оно с нами делает это. Я забираю у неё годы.
— Забираешь? Ты о чём?
Мария вытерла лицо ладонью. Теперь Иван заметил, что её руки — руки старухи: сухие, в пигментных пятнах, с набухшими венами.
— Мне поставили диагноз два года назад. Рак. Четвёртая стадия. Быстро, агрессивный. Дочке тогда был год. Я решила… я решила, что не оставлю её одну. Нашла батюшку в Муроме. Он сказал, есть способ. Ритуал древний. Мать может отдать дочери свои годы.
— Отдать? Так не бывает.
— Бывает, Иван. Я свою жизнь переливаю в неё. Каждый километр — месяц. Я старею быстро, а она… она растёт. Но дорога по времени не линейна. Чем ближе к Мурому, тем быстрее идёт обмен. Если успею доехать, она станет взрослой, а я… я закончусь.
Иван сжал руль так, что костяшки побелели.
— Ты понимаешь, что когда закончишься — её некому будет растить? Она останется одна. В чужих годах, в чужой жизни.
— Батюшка сказал, её примет монастырь. Там послушницы, приют. Она будет не одна.
— А ты?
Мария посмотрела на свои руки — старческие, дрожащие.
— Я сегодня умру. В полночь. Если мы не доедем до монастыря — я рассыплюсь прямо в кабине, а дочка останется навсегда восьмилетней. Потерянной. Она не будет ни расти, ни умирать. Просто… застрянет. Как те, кто пропадает на старых трассах.
Иван вспомнил Кузнеца. Вспомнил его фуру, которая то появлялась, то исчезала. Вспомнил голос на девятой кнопке: «Я лежу кусками… помоги собрать».
— Сколько до Мурома? — спросил он хрипло.
— По навигатору — сорок километров. Но время здесь течёт иначе. Может быть, два часа. Может быть, десять минут.
Иван завёл двигатель. Нажал на газ. Фура рванула с места так, что коробки с кардиомониторами загремели.
Девочка в спальнике снова качнулась в коляске, и в зеркале заднего вида Иван увидел, что ей уже лет двенадцать. Лицо подростка, но глаза всё те же — пустые, как у матери.
— Держись, — сказал Иван, не зная, к кому обращается.
Трасса пошла петлять. Лес стал гуще — высокие сосны смыкались над головой, закрывая небо. Фары вырывали из темноты только кусок асфальта, а потом и он кончился. Понеслась гравийка, мелкая и пыльная. Фуру начало мотать из стороны в сторону.
Иван взглянул на спидометр — 90. Много для такой дороги. Но он не сбрасывал.
— Ещё тридцать километров, — сказала Мария. Голос её стал старческим, дребезжащим. Она сжалась на сиденье, превратившись в сморщенную старуху, укутанную в светлое пальто, которое теперь висело на ней мешком.
— Двадцать пять.
— Двадцать.
Рядом, в спальнике, кто-то застонал. Иван глянул в зеркало — и похолодел.
В коляске сидела девушка лет семнадцати. Красные ленточки на косичках, лицо красивое, но застывшее — как у куклы. Она подняла руку и коснулась стекла. Иван услышал голос — тонкий, как струна:
— Мама… мама, не надо.
Мария заплакала в голос — скупо, по-старушечьи, всхлипывая.
— Прости, доченька. Прости. Так надо.
— Пятнадцать километров, — бросил Иван.
Фура подскочила на корневище. Груз загремел. Иван вывернул руль, вписался в поворот — и успел заметить краем глаза, что сзади, из темноты, выкатывается серая «Лада» без фар.
Она шла прямо на них.
— Твою ж мать! — Иван выкрутил руль в обратную сторону. Фура занесло на гравии, она вильнула, коляска в спальнике покатилась к стенке. Девочка-девушка вскрикнула.
«Лада» пронеслась мимо. Пустая. Без номеров. С выбитым задним стеклом.
— Десять километров, — прошептала Мария. — Иван, я чувствую… я рассыпаюсь.
Он глянул на неё — и не узнал. Кожа пергаментная, глаза ввалились, рот приоткрыт. От женщины остался только силуэт в куче одежды. Но рука — правая, перевязанная старой ниткой — всё ещё была тёплой и сжимала локоть Ивана.
— Не гляди, — сказала она голосом из другого мира. — Гляди на дорогу.
— Пять километров, — ответил он, не отрывая взгляда от фар.
Впереди, в разрыве сосен, показались огни. Сначала редкие, потом — россыпь: Муром. Колокольня Благовещенского монастыря, подсвеченная снизу прожекторами, выросла прямо перед ними, как призрак.
— Ещё два, — Иван нажал на газ до упора.
Мария вздохнула. Один раз. Долго. И затихла.
Иван въехал на мост через Оку — и вдруг понял, что пассажирское сиденье пусто. Светлое пальто упало на пол, из рукава высыпался горсть пепла. Тёплого, ещё дымящегося.
В спальнике кто-то заплакал — тонко, по-настоящему, как плачут маленькие дети.
Иван обернулся.
В коляске лежала девочка. Трёх лет, не больше. Косички с красными ленточками, розовые щёчки, пухлые губы. Она плакала и тянула ручки к пустому сиденью, где только что была её мать.
Иван остановил фуру у ворот монастыря. Заглушил двигатель. Вылез, открыл дверь спальника, взял девочку на руки — лёгкую, пахнущую молоком и почему-то ладаном.
К нему из ворот уже бежал монах в подряснике, с фонариком.
— Ты, Гудок? — спросил он, задыхаясь. — Телефон звонил десять минут назад. Женщина сказала, что дочку привезут. А сама — на трассе останется.
— Осталась, — глухо сказал Иван, передавая девочку. — Как её звать-то?
— Полина. Полиной крестили. А мать — Мария. Царствие ей небесное.
Монах перекрестился, принял ребёнка. Девочка заплакала громче, но потом вдруг замолчала. Посмотрела на Ивана — чёрными, огромными глазами — и улыбнулась. Тонко, по-взрослому.
— Спасибо, дядя, — сказала она. Трёхлетняя девочка, которая ещё не умела говорить такими словами.
Иван отшатнулся. Полез в карман за ключом-звездочкой. Металл был тёплым — не холодным, не горячим, а живым. Такой бывает только у вещей, которые видели настоящее чудо.
Он сел в фуру, завёлся и поехал прочь, оставляя за спиной монастырские огни.
В зеркале заднего вида колокольня становилась всё меньше, меньше — и наконец исчезла за поворотом.
Иван включил рацию. Девятая кнопка. Шипение, а потом — голос, молодой и чистый, как родник:
— Иван Сергеевич… вы не плачьте. Мама теперь в раю. А я вырасту. И когда-нибудь мы встретимся.
Он выключил рацию и заплакал. В первый раз за двадцать пять лет за рулём.
Утром, на въезде в Пермь, он купил красную атласную ленту и привязал её к зеркалу заднего вида. Теперь она висела рядом с искореженным обручальным кольцом и ключом-звездочкой.
Кот-попутчик — рыжий беспородный нахал, который всегда появлялся неизвестно откуда на ночёвках — вылез из-под койки, потёрся о ногу Ивана и молча уставился на красную ленту. Глаза у кота были зелёные, как у той девочки на прощание.
— Знаешь, что, Рыжий, — сказал Иван. — А ведь она не врёт. Мы ещё встретимся.
Кот мяукнул один раз и снова забился в свой угол. А красная лента на зеркале колыхалась даже тогда, когда окна были закрыты.
— Конец второй записи —
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
первая часть тут
продолжение будет тут