Одна. На этом страшном пепелище. Никого не осталось в живых… Это ей каким-то чудом удалось уцелеть. Должно быть, сестренка своей хворью спасла ее…
Три дня Катюша хоронила погибших в овраге. Стиснув зубы и закрыв глаза, тащила из последних силенок людей за ноги в огромный ров. А потом волокла землю в железной бадье из ближайшего огорода, чтобы засыпать тела. Так было проще, нежели копать целину. Изнуряющая работа помогла не сойти с ума и выжить в эти страшные дни.
Маму и сестренку хоронила последними. Они так и лежали, крепко обнявшись, словно боялись расстаться. Все эти дни в короткие минуты отдыха она садилась рядом с мамой и говорила с ней, словно с живой, обливаясь слезами и жалуясь на свалившиеся на нее беды. И как будто становилось легче, словно незримую поддержку получала от родного человека. Ей казалось, что они спят. Один раз даже уснула рядом с ними, потому что не было сил уйти…
Долго и уныло сидела девочка над этой братской могилой, опустошенная… Вот и все! Сил больше не было. Как и желания жить. Хотелось упасть рядом на свежую землю и больше не вставать. И больше не видеть это мертвое пепелище. Ну зачем она выжила?
- Авв! – услышала она за спиной. Потом почувствовала, как холодный нос ткнулся в ее ладонь. Она оглянулась. Дружок, поскуливая и виляя хвостом, смотрел на нее и ждал. Все это время, пока она возилась с похоронами, его не было рядом, видимо, не по нраву ему были эти хлопоты. А может, не хотел мешать? А по вечерам он исправно подходил к ней, трогал своим носом и жалобно смотрел на нее: дескать, заканчивай, пора подкрепиться и отдыхать.
- Дружок… Есть хочешь? – спросила она по привычке, оживая.
В тот первый вечер он сам повел ее по дымящемуся пепелищу. Подвел к сохранившейся уличной печи, где хозяйки летом готовили пищу, закинул на нее лапы и гавкнул, всем видом показывая, что там есть еда. На плите действительно стоял закопченный чугунок. Он был еще теплый. Она открыла тяжелую крышку - в ноздри ударил мясной дух. Щи с курицей! Куры – единственное, что удалось сохранить некоторым селянам из живности, припрятав их, где придется. Все остальное давно отобрали и увезли полицаи.
Рот сразу наполнился слюной, в животе заурчало так, что Катя даже испугалась. Внутри все задрожало, в глазах помутилось, хотелось наброситься на котелок и есть оттуда прямо руками. Но поймав голодный взгляд собаки, усовестилась:
- Сейчас, Дружок, сейчас…
Быстро огляделась по сторонам, и ей тут же повезло – на земле валялась вверх дном закопченная алюминиевая миска. Схватила ее дрожащими руками, отряхнула, поставила на печь. Наклонила тяжелый чугунок и налила еще теплое варево в миску.
- Вот, ешь!
Она смотрела краем глаза, как жадно хватал еду Дружок, а сама вытащила из котелка кусок курицы и впилась в него зубами. О, это было божественно! Как же давно она не ела мяса! Уже забыла этот вкус! У Кати даже слезы выступили на глазах от блаженства.
- Гааав! – напомнил о себе Дружок. И девочка, опомнившись, разломила кусок пополам. И кинула другу. Он поймал ее налету и тут же с хрустом разгрыз. А она припала к котелку губами и хлебала, давясь, переваренные в кашу овощи. И все никак не могла оторваться, пока ее снова не окликнул Дружок. И она очнулась, почуяв, как тяжело стало в животе.
- Все, хватит! – Катя в изнеможении отползла от котелка и села у печки на землю, закрыв глаза. И тут же вспомнила, что мама говорила: если объешься с голодухи - плохо будет.
Дружок поскулил немного, но не дождавшись добавки, отстал от нее. Видимо, согласился. Он заметно повеселел. И на следующий вечер он снова повел ее к очередной печи, где они нашли себе нехитрый ужин – кашу, приправленную постным маслом. А потом завалились без сил на траву под какой-то куст, обнялись, Катя положила голову на его костлявый мохнатый бок, и оба тут же проваливались в тяжелый сон.
А в этот вечер третьего дня на ужин уже не смогли себе найти нормальной еды – все прокисло. Долго ходил Дружок по обгоревшему селу, водя чутким носом, пока не привел ее к уцелевшей бане, стоящей на берегу реки, на самом краю села. Она была очень удачно скрыта деревьями, и фашисты не увидели ее, чтобы сжечь.
Как же Катя обрадовалась, увидев ее! Две ночи ночевали они под кустом, на земле. А теперь у них будет крыша над головой! А значит, есть надежда выжить! Эту баню построили себе две семьи, родственные между собой. Но мылись здесь многие, у кого не было своей бани. Грехом считалось на Руси отказать человеку в бане, так же, как и в куске хлеба, если он есть.
Вот здесь Катюша и нашла себе пристанище и ночлег. Зашла в баню, и тут же у печки нашла свежий коробок спичек. Вышла из бани и к своей радости увидела сбоку небольшой огородик с картофелем и овощами. Чуть поодаль – летнюю печку, а рядом с ней большой деревянный стол с двумя скамьями, спрятанный под развесистой ракитой. Таким семейным уютом повеяло от увиденного, что у Катюши засосало под ложечкой. Они здесь никогда не были с мамой. У них была своя банька, выстроенная папой и его братом. Тоже для двух семей. Но теперь ничего от этого не осталось. Папа был на фронте. И еще ни разу от него не был писем.
Отогнав грустные мысли, Катя подошла к печи, возле нее на кухонном столе стоял чугунок. Заглянула в него и вскрикнула от радости – он был полнехонек молодой мелкой картошки, чисто намытой и приготовленной для варки. Но, видимо, не успели хозяева.
- У нас будет еда, Дружок! – прошептала Катя псу и ласково погладила его по голове, - сейчас, только печь затоплю.
К ее счастью, и печка была приготовлена, полна дров и щепы, только спичку зажги…
Продолжение читайте здесь