Родители, ошеломлённые такой несвойственной дочери резкостью и силой, опешили и растерянно переглянулись. Решимость в голосе их дочери, её твёрдость и уверенность пугали их до глубины души. Они отказывались верить, что их тщательно выстроенный проект под названием «Идеальная дочь» окончательно и бесповоротно вышел из-под их контроля, но всё же молча, с видом глубокого, почти трагического отчаяния, опустились на диван, готовые слушать.
— Я люблю Лёню, — призналась девушка, глядя им прямо в глаза, и в её голосе впервые не было вызова, а была твёрдая уверенность. — По-настоящему, сильно, на всю жизнь. Это не какое-то минутное, глупое увлечение или каприз, и вы с этим, к сожалению или к счастью, ничего не сможете сделать. Я просто не могу без него жить, дышать, думать о чём-то другом, он стал частью меня.
Елена Сергеевна с такой силой сжала руку мужа, что побелели костяшки пальцев. На скулах Михаила Николаевича заходили тяжёлые желваки, выдавая его внутреннее напряжение. Оба молчали, слушая, не перебивая.
— В тот самый вечер, когда мы с Лёней пришли к вам знакомиться, я встретила его в первый раз в жизни, совершенно случайно на улице, — продолжила Соня тихим, но твёрдым голосом. — Да, это был безумный, абсолютно безрассудный, идиотский поступок с моей стороны, я это прекрасно понимаю. Но я дошла до такой степени отчаяния, до такой степени безысходности, что уже не знала, как и чем заставить вас наконец увидеть во мне взрослого, самостоятельного человека, способного принимать решения. Я просто взбесилась от вашей гиперопеки и обратилась за помощью к совсем незнакомому, случайному парню. Я думала, он просто сыграет роль опустившегося, спившегося человека, и вы наконец увидите, до какой низкой черты я могу докатиться из-за вашего тотального контроля, который просто душит меня, мешает мне жить и дышать полной грудью.
Соня замолчала на мгновение, перевела дух, посмотрела на родителей. Они сидели в застывших, неестественных позах, не шевелясь, как два изваяния. В их глазах она читала недоумение, боль, растерянность, глубокое сожаление и обиду. Она вздохнула и продолжила свой долгий, трудный рассказ:
— Но Лёня, как оказалось, только внешне, по первому впечатлению, выглядел как потерянный для общества человек. На самом деле он абсолютно нормальный, адекватный, целеустремлённый парень с большим и добрым сердцем. И его родители, между прочим, нормальные люди, а не те страшилки, которые он для вас придумал, чтобы напугать. Его мать работает медсестрой в реанимации, всю жизнь спасает людей, а отец погиб, когда Лёне было всего десять лет. Мать одна воспитывала его, много и тяжело работала, чтобы он вырос достойным мужчиной. И он вырос. У него есть реальная цель в жизни, он сам себя прекрасно обеспечивает и многого добьётся. Но это, в конце концов, сейчас даже не главное.
Соня снова перевела дыхание, собираясь с мыслями.
— Когда я недавно тяжело болела и лежала с температурой, он, узнав об этом, примчался через весь город и принёс мне подарки — леденцы от горла, книжки и этого... — она указала глазами на маленького плюшевого медвежонка, сидящего на тумбочке. — И в тот самый момент, когда я стояла на балконе и смотрела на него, засыпанного снегом, во мне вдруг будто что-то перевернулось, что-то щёлкнуло. Я вдруг увидела его настоящего — не грубого, не циничного, а очень ранимого, невероятно доброго, заботливого, искреннего мужчину, который способен на глубокие, сильные чувства. В тот самый момент я и осознала, что люблю его, что он — моя судьба. Это именно то чувство, которое, говорят, можно ждать всю жизнь, и не дождаться. Я хочу быть рядом с Лёней до конца своих дней, и никакие ваши запреты, никакие угрозы не заставят меня отказаться от него. Надеюсь, вы когда-нибудь, пусть не сейчас, поймёте меня и примете мой выбор.
Соня снова замолчала, опустив глаза, и внутренне сжалась, ожидая привычной, предсказуемой реакции. Она ждала, что вот сейчас родители разразится гневной, долгой тирадой, начнут её в чём-то упрекать, кричать о чёрной неблагодарности и попранных надеждах. Но они тоже молчали, и это молчание было тяжелее любых криков. Тишину в комнате нарушил отец, заговоривший первым. И впервые за долгое время Соня услышала в его усталом, надорванном голосе не привычные железные требования и приказы, а что-то похожее на просьбу, даже на мольбу.
— Ты хоть отдаёшь себе отчёт, в какую зияющую пропасть ты добровольно лезешь? — спросил он глухо, глядя в пол. — У этого парня, по сути, нет никакого будущего, никакой перспективы. Он сейчас моет чужие машины за копейки, снимает какую-то дешёвую комнату в общаге. Какие у него могут быть реальные перспективы? Что тебя ждёт в жизни рядом с ним? Сможет ли он тебя обеспечить, дать тебе тот уровень жизни, к которому ты привыкла с детства? Или ты наивно рассчитываешь на нашу постоянную помощь и поддержку?
— Лёня, между прочим, получает профессию, — твёрдо, с вызовом парировала Соня, сверкнув глазами. — И, папа, не смейся, профессию, аналогичную твоей — автомеханика, инженера. Кстати, такую же, как у тебя, между прочим. И он — честный, порядочный, очень работящий человек. Он заботится обо мне, помогает мне, переживает за меня не потому, что он мне что-то должен, а потому что он сам этого хочет, потому что ему это важно. И я хочу быть с ним. Ровно через год я получу свой диплом педагога, начну работать в школе или в частном центре и тоже буду зарабатывать. Мы с Лёней не собираемся сидеть на вашей шее и вытирать об вас ноги, как вы, возможно, думаете.
— Ты просто влюбилась в собственный бунт, в свою дерзость! — воскликнула мать, вскакивая с дивана. Она была уже на грани истерики, на грани срыва.
— Возможно, и так, — легко, даже с какой-то облегчённой улыбкой согласилась Соня, не желая больше спорить. — Но теперь это, нравится вам или нет, моя собственная жизнь и мой личный, осознанный выбор. И я категорически не хочу, чтобы вы мне в этом выборе мешали, как бы сильно вам этого ни хотелось.
— Ты просто не понимаешь сейчас, какую чудовищную, непоправимую ошибку ты совершаешь, — прошептала Елена Сергеевна, уже не крича, а почти беззвучно шевеля губами. — Ты потом будешь горько, до слёз, жалеть о своём поступке, но будет уже слишком поздно.
— Что ж, пусть это будут мои собственные ошибки, — ответила Соня, глядя на мать. — Невозможно всю жизнь идти только по гладкой, ровной дорожке, которую для меня вы вымостили. Должны быть ямы, ухабы, рытвины — без этого нет настоящей жизни. Я хочу, наконец, проживать свою жизнь сама, а не по чьей-то чужой, пусть и родительской, указке.
Родители молча смотрели на неё, и в их глазах застыло осознание того, что Соня не собирается отступать от своих слов.
— Будет лучше, если я какое-то время поживу отдельно от вас, — тихо, но твёрдо произнесла она.
Этой фразы, этих нескольких слов они боялись, наверное, больше всего на свете, с того самого момента, как она стала взрослеть.
— Погоди, дочка, не горячись, — растерянно, потерянно проговорил отец, поднимаясь с дивана. — Зачем же сразу уходить из родного дома, из семьи?
— На что, интересно, ты будешь снимать себе квартиру? — спросила мать, хватаясь за соломинку. — Откуда у тебя такие бешеные деньги?
— Мне помогут мои друзья, — коротко, не вдаваясь в подробности, ответила Соня.
— Этот твой Лёня, что ли, поможет? — с издёвкой спросила Елена Сергеевна. — Да откуда у него, интересно, могут быть лишние деньги на чужую квартиру? Боже мой, доченька, зачем же всё ломать, рушить, крушить? Одумайся, пока ещё, может быть, не поздно, — взмолилась мать, готовая разрыдаться. — Мы ведь не враги тебе, в конце концов, мы самые близкие тебе люди, как ты можешь так с нами поступать?
Соня ничего не ответила на эти слова. Она молча встала с кресла, развернулась и пошла в свою комнату, давая всем понять, что разговор окончен и возражения не принимаются.
Михаил Николаевич, тяжело вздохнув, побрёл в сторону банка, чтобы проверить сбережения.
— Если ты выйдешь за него замуж, — бросил он ей уже в спину, — мы не сможем этого принять никогда. Ты навсегда лишишься дома, семьи, потеряешь всё, что у тебя есть. Ты готова отказаться от своих родителей, променять нас на какого-то проходимца?
— Я пока вообще не собираюсь замуж, во всяком случае, в ближайшее время, — обернувшись, ответила Соня, глядя отцу прямо в глаза. — Я просто хочу, наконец, начать жить своей собственной, самостоятельной жизнью, без вашего вечного контроля. А вы уже сами решайте для себя, сможете ли вы принять меня такую, какая я есть, со всеми моими ошибками и выбором.
Тяжёлая дверь за Соней закрылась с тихим, щемящим щелчком. Родители беспомощно, растерянно переглянулись, чувствуя себя постаревшими на десяток лет.
Всего через несколько дней, собрав самые необходимые вещи, Соня переехала в небольшую, но очень уютную квартиру-студию на окраине города, недалеко от нового микрорайона. Снять это жильё и оформить все документы ей помогли Надя и, конечно же, Лёня, который лично обошёл с ней несколько вариантов, пока они не нашли подходящий по цене и состоянию. Плата была невысокой, особенно для окраины, и Соня решила, что сможет потянуть её из своей стипендии и подработок. Девушка остановилась посередине пустой, ещё не обжитой комнаты, поставила на пол один чемодан и одну сумку и огляделась.
— И как ты себе здесь жить собираешься? — поинтересовалась Надя, оглядывая спартанскую обстановку. — Даже кровати, между прочим, нормальной нет, один голый матрас на полу!
— Кровать есть, между прочим, — весело, с вызовом заявила Соня, кивнув в сторону стены, где аккуратно были составлены в угол несколько досок и упаковка с крепежом. — Её нужно только собрать, это пара пустяков. Лёня обещал завтра прийти с инструментами и всё сделать в лучшем виде. А сегодня... ну, посплю на матрасе на полу. Даже интересно будет, как в студенческом общежитии или в походе. Матрас, слава богу, имеется.
— Ты, Сонька, окончательно и бесповоротно сошла с ума, — покачала головой Надя, присаживаясь на подоконник.
— Я, Надя, наконец-то стала свободной, — тихо, счастливо, почти шёпотом, произнесла Соня, глядя в окно на вечерний город.
Соня подошла к подруге, стоящей у окна, и крепко, по-дружески, обняла её, чувствуя исходящее от Нади тепло и поддержку.
— Ты даже не представляешь себе, какое это невероятное, пьянящее чувство — быть свободной, — сказала она, не отпуская подругу. — Впервые за двадцать один год, за всю свою сознательную жизнь, мне не нужно будет ни перед кем отчитываться, докладывать о каждом шаге и делать только то, что прикажут родители. Это... это просто какое-то чудо. Свобода.
Она отпустила Надю, подошла к окну, отдёрнула занавеску. Взглянула на безлюдную тихую улицу, освещённую фонарями, и тихо, мелодично засмеялась — от переполнявшего её счастья.
Когда Надя, пожелав удачи, ушла, Соня разложила на полу новый, пахнущий синтетикой матрас, застелила его чистой простынёй, укрылась лёгким пледом и выключила свет. Она лежала в темноте, прижимая к груди маленького плюшевого медвежонка, и чувствовала себя абсолютно, совершенно счастливой — впервые в жизни по-настоящему, без оглядки.
Лёня пришёл на следующий день, как и обещал, ровно в двенадцать, с небольшим рюкзаком инструментов за плечами. Он быстро и умело собрал новую кровать, ловко закручивая гайки и подгоняя детали. Затем починил подтекающий кухонный кран, который всё время капал и мешал спать по ночам, помог распаковать коробки с вещами и расставить их по полкам в шкафу. Он ничего лишнего не говорил и не задавал ей никаких вопросов — просто был рядом, молчаливый, сосредоточенный, надёжный. Соне ничего другого и не требовалось — одного его присутствия, близости, запаха его одеколона было достаточно, чтобы на душе становилось тепло и спокойно.
Только лишь через три дня, когда устройство быта более-менее наладилось, Лёня, сидя на кухне за чашкой чая, тихо спросил:
— Ты так и не звонила родителям?
— Как они, интересно, молчат? — так же тихо, вздохнув, ответила Соня, помешивая сахар в чашке. — Ждут, наверное, когда я сама приползу к ним с повинной головой, покаюсь и попрошу взять меня обратно под их тёплое крылышко.
— А ты сама что думаешь? — спросил он, пристально глядя на неё.
— Я не вернусь, — твёрдо и решительно сказала Соня, поставив чашку на стол. — Я для себя уже всё решила окончательно и бесповоротно. Если я сейчас пойду на попятную, сломаюсь, всё снова станет по-старому, как в страшном сне. Но я уже изменилась, стала другим человеком. И себе такая новая, свободная я нравлюсь гораздо больше, чем та, прежняя, забитая и покорная. Мои родители должны, наконец, осознать, что я не их личная вещь, не имущество, а человек, личность, со своим собственным характером, желаниями и стремлениями.
Лёня внимательно, серьёзно посмотрел на неё, потом медленно, словно взвешивая каждое слово, произнёс:
— Тот самый наш спектакль... он был худшей ролью в моей жизни, самой мерзкой и отвратительной. Но... он же оказался и лучшей, потому что именно эта грязная, фальшивая роль привела меня к тебе, настоящей, Соня. К тебе.
Он смутился от собственных слов, покраснел, как мальчишка, вскочил из-за стола и тут же заторопился к выходу, надевая на ходу куртку.
— Мне, пожалуй, пора, — буркнул он, пряча глаза. — Работы на сегодня ещё очень много, а я засиделся.
В тот же вечер Лёня, закончив смену на мойке на час раньше обычного, снова зашёл к Соне, чтобы приколотить на кухне небольшую, но нужную полку для книг и кухонной утвари. Соня хлопотала у плиты, готовила нехитрый, но ароматный ужин из того, что было в холодильнике. В прихожей неожиданно, резко зазвенел дверной звонок, разорвав тишину квартиры.
— Странно, — удивилась девушка, вытирая руки о полотенце. — Кто бы это мог быть в такое время? Надя же сказала, что сегодня не приедет, у неё свидание.
Соня подошла к двери, посмотрела в глазок и застыла, словно громом поражённая. На лестничной площадке, слегка ссутулившись и переминаясь с ноги на ногу, стоял её отец.
— Папа? — удивлённо воскликнула Соня, распахивая дверь. — Почему ты не позвонил заранее? Как ты вообще узнал мой адрес, нашёл меня?
— Это было совсем нетрудно, если честно, — ответил Михаил Николаевич, переступая порог. — Вот, решил заехать по пути с работы, посмотреть, как ты тут устроилась, всё ли у тебя в порядке, не нужна ли какая помощь.
Мужчина вошёл в небольшую, но уютную комнату, огляделся по сторонам внимательным, оценивающим взглядом, одобрительно крякнул, увидев чистоту и относительный порядок, который Соня успела навести. Но нахмурился, заметив в углу Лёню с молотком в руках, который сосредоточенно забивал гвозди в стену. Парень при появлении отца спокойно, без тени страха или смущения, поднял голову и первым поздоровался:
— Здравствуйте, Михаил Николаевич. Проходите, присаживайтесь, Соня сейчас чай поставит.
— Дочка, ты приготовь нам чаю, пожалуйста, — попросил отец, не сводя глаз с парня. — А нам с Лёней нужно кое-что обсудить, поговорить без свидетелей.
Продолжение: