Это была самая трудная сцена в моей жизни — труднее, чем тот выход с Полещуком. Тогда у меня была работа, приказ. А сейчас мне надо было сидеть напротив женщины, с которой я прожил одиннадцать лет, смотреть ей в лицо и врать так, чтобы она поверила, что я сломался. Спецназ ПДСС нас этому не учил. Этому никого не учат...
— Мне сказал старый товарищ, — начал я. Голос у меня был тихий, ровно настолько, насколько надо. — У него связи в нужных местах. Он мне принёс одну информацию. Про тебя. Про Курбатова. Про то, что вы планируете.
Я смотрел ей в глаза, когда говорил это. У неё дёрнулась мышца под скулой — едва заметно, на миллиметр. Тренированный человек этого не увидит. Боевой пловец видит и не такое.
— Глеб...
— Я попросил не перебивать.
Она замолчала.
— Я не буду тебе ничего объяснять и ничего доказывать. И обвинять не буду. Я хочу одного. Я хочу прожить остаток жизни тихо. У меня контузия с восьмого года, у меня пёс старый, у меня работа простая. Я не вытяну войну со «структурами». Я слишком стар для этого, Тамар.
Я отхлебнул чай. Рука у меня была спокойная. Внутри тоже — потому что я говорил по-настоящему. Вот это всё — стар для войны, пёс, тихо — это была правда. Просто из этой правды не следовал тот вывод, который должна была сделать она.
— Я отдам ему эти бумаги, — сказал я. — Всё что есть. У меня там архив с двенадцатого года, по делу «Кашина». Да что там отдам, я их сам сожгу, при свидетелях. Хоть при тебе. На моём же заводе есть промышленная печь, я туда хожу мимо каждый день. Сделаю это — и закрыли. Но мне нужна одна вещь. Гарантия. Юридическая, заверенная. Что после уничтожения архива вопрос с моей стороны и с их стороны — закрыт. Без этого я не пойду. Если пойду без бумаги — вы меня просто похороните потом. Я не дурак, Тамар.
Она слушала очень внимательно. У неё в глазах что-то происходило — какая-то быстрая внутренняя работа, как у юриста, читающего договор. Через пять-шесть секунд она кивнула.
— Глеб, я понимаю. Хорошо. Ты большой молодец. Я с ним поговорю. Я думаю, мы найдём решение.
— Только не затягивай. У меня сердце не на месте как узнал. Хожу оглядываюсь, спать не могу. Я хочу, чтобы это было быстро. На следующей неделе. Встретимся хоть где — да пусть вот пустой док на заводе, никаких лишних глаз. Подпишем бумаги, сожжём эту папку и разойдёмся.
— Хорошо, поговорю.
Она встала. Подошла, положила руку мне на плечо. Сжала — коротко, по-деловому, как сжимают плечо коллеге, который только что согласился на условия.
— Глеб, я знаю, тебе тяжело. Спасибо, что без скандала.
Я кивнул, не глядя на неё.
Она ушла в спальню. Я остался на кухне. Боцман лежал у ноги, не двигаясь. Я гладил его по голове, между ушей, медленно, и думал о том, что женщина, с которой я прожил одиннадцать лет, вышла из кухни, не сказав ни одной живой фразы. Только формулировки. Найдём решение. Спасибо, что без скандала. Я сидел и ждал, когда внутри что-то отзовётся — обида, злость, печаль хотя бы. Не отзывалось. Внутри было чисто, как в отсеке после продувки.
Полещук позвонил на следующий день в четверть третьего, с уличного телефона на Финляндском.
— Глеб. Слушай. Он сейчас при мне говорил. Я тебе дословно. Ты записывай в голове.
— Записываю.
— Он сказал ей по громкой: «Тамар, акт — это скучно. Я приеду сам. Хочу лично посмотреть, как этот вахтовый Иисус сжигает свою библию. И еще я хочу, чтобы он там и остался — споткнулся, упал в трюм, стандартная промышленная история. Тебе делать ничего не надо будет. Ты будешь рядом, чтобы он не нервничал и поверил, что этим всё и закончится.». Это слово в слово. Я три раза повторил, чтобы запомнить.
Я молчал секунду.
— Спасибо, Серёж.
— И что, когда сам решил?
— В этот четверг. К пяти вечера приедут. Док номер семь, западный въезд. Будь рядом, в машине, на дороге у проходной с выключенными фарами. Если в семь не выйду — открываешь конверт, там инструкция и номера телефонов.
— Понял.
Я положил трубку. Сел в машине, на парковке у завода, и долго смотрел в лобовое стекло на серое небо над краном «Кировец» в дальнем доке.
Вахтовый Иисус. Это было даже остроумно. Курбатов — человек начитанный, у него висел в кабинете Бродский в рамке, мне Полещук рассказывал. Он не просто хотел меня убрать. Он хотел убрать меня красиво. Чтобы было что вспомнить за коньяком. Чтобы Тамара смотрела, как он это делает, и понимала, за кого вышла замуж теперь. Если, конечно, у них были такие планы.
Я мог сейчас остановиться. У меня был Полещук как свидетель, слышавший Курбатова, у меня был архив, у меня были старые флотские каналы — через капитана первого ранга Иволгина в военной прокуратуре, через знакомого журналиста в «Фонтанке», через два-три ещё. Я мог отдать всё это завтра утром и уехать с Боцманом в Лугу, к Полещуку на дачу. Курбатова бы взяли. Тамару — как соучастницу. Я бы остался жив и в стороне. Наверное.
Я сидел минут десять и честно рассматривал этот вариант. Без героики, без позы. Просто — взвешивал.
Двенадцать лет назад я уже один раз пошёл по этому пути. Я тогда был младше, прямее и верил, что бумага в руках бригадного — это движение к справедливости. Бригадный сказал «сожги и забудь». Папка осталась у меня. Курбатов получил повышение через год. Через пять — стал замначальника департамента. Сейчас — на пороге кресла замминистра. Эту систему не пробивает один пакет документов в редакцию. Эту систему пробивает только тот, кто сам стоит у задвижки.
Курбатов с его связями выскользнет. Мне пришьют что-нибудь — недостоверные сведения, клевета, утечка с использованием служебного положения, что-нибудь найдут. Тамару отмажут, потому что она «молодая женщина под влиянием». Через год ко мне на завод придёт очень вежливый человек и скажет, что хочет осмотреть электрощитовую. И в раздевалке у меня случится ишемия.
Я завёл «Ниву» и поехал в седьмой док — кое что подготовить.
Эту "утилизацию" надёжно закрыть мог только я сам.
Иначе — не закрывалась.
В четверг я встал в полпятого утра.
Боцман открыл глаза, как только я сел на кровати, — он всегда так делал, как будто всю ночь караулил мой первый вдох. Я спустил ноги на пол. Он сразу подошёл, ткнулся носом в колено, постоял рядом. Тамара спала — глубоко, ровно. Вчера вечером она сказала, что приедет к доку прямо с работы, к пяти. Поцеловала меня в висок. «Всё будет хорошо, Глеб. Главное — что ты решился». Я кивнул. Она легла спать спокойная, как человек, у которого закрылась последняя графа в годовом отчёте.
В шесть утра я отнёс Боцмана к Зинаиде Петровне.
Он не любил Зинаиду — не то чтобы боялся, но всегда стеснялся, прижимал уши, ходил вокруг её сервантов с осторожностью. Я поставил его сумку с кормом и подстилкой в прихожей. Зинаида варила кофе, в халате, в очках на цепочке.
— Глебушка, опять командировка, что ты мне собаку свою сдаёшь?
— Дня на два. Зинаида Петровна, если что-то — звоните Полещуку.
— Какое «если что-то»? — Она посмотрела на меня поверх очков. — Глеб, ты нормально себя чувствуешь?
— Нормально. Просто на всякий случай.
Она поджала губы. Зинаида Петровна была вдова капитана-подводника, сорок лет в Кронштадте, она знала, как выглядит мужик, который говорит «на всякий случай». Но спрашивать не стала — она тоже из этой школы. Только прижала Боцмана к себе на секунду:
— Иди, иди, лохматый. Попьём с тобой кофе, старичок.
Я присел. Боцман подошёл. Я взял его морду в ладони. У него глаза стали мутные за последний год, белёсые по краям радужки, но он смотрел ими так же ясно, как двенадцать лет назад. Я погладил его по голове, между ушами, как всегда.
— Я к ужину буду. Ты меня жди.
Он вздохнул. Коротко, по-человечески. Я встал и вышел, не оглядываясь, потому что один раз обернёшься — больше не выйдешь.
Седьмой док был серый, мокрый, пустой. На территории — никого, кроме сторожа на проходной, дяди Жени, который меня знал двенадцать лет и которому было всё равно, что я тут делаю.
Я работал методично. Без спешки. Готовил всё к встрече с неприятелем. Пусть всё что я здесь сделаю - будет для них сюрпризом!
Через сорок минут на дороге к доку показались фары чёрного «Лэнд Крузера».
«Крузак» подъехал к воротам дока в семнадцать двенадцать. Я слышал, как заглох мотор, как хлопнули две двери — водительская и пассажирская правая. Шаги по бетону: тяжёлые мужские и тонкие женские, на каблуках. Тамара в дорогих сапогах на шпильке, на покрытии из мазутной пыли и стальной стружки. Как будто она шла на нотариальное заверение, а не на убийство.
Я стоял у муфельной печи, в робе, в брезентовых перчатках. На ящике передо мной лежала жестяная коробка «Принцесса Канди». Свет от переноски бросал на стену длинную косую тень — мою и стола.
Они вошли в коридор отсека через бортовой проход. Курбатов первым — высокий, седой, в чёрном кашемировом пальто, в шарфе цвета сухого вина. Лицо чисто выбритое, парфюм, который перебивал мазут на расстоянии. За ним — Тамара. С распущенными волосами, с той самой улыбкой — вежливой, заготовленной, рабочей.
Курбатов остановился, осмотрелся. Внимательно — как осматривают площадку перед сделкой.
— Глеб Анатольевич, — сказал он. Голос у него был приятный, низкий, такой бывает у людей, привыкших произносить тосты в небольших залах. — Здравствуйте. Тамара мне много про вас рассказывала. Рад, что мы наконец встретились. Повод, конечно, рабочий.
Я поднял голову. Сделал плечи чуть ниже, чем они были. Голос — тише обычного.
— Здравствуйте. Давайте без прелюдий. Мне всё про вас известно, но я готов на сделку. Документы здесь. В коробке.
— Деловой разговор! Уважаю. Папочку вижу. Не возражаете, если я взгляну сначала?
— Не возражаю, взгляните. Копий нет.
Он подошёл к столу. Снял одну перчатку — кожаная, тёмно-коричневая, с прострочкой. Открыл коробку. Перебрал верхние листы. На третьем-четвёртом лице у него дрогнуло — едва, на секунду, — он узнал собственную подпись. Закрыл коробку.
— Хорошо. Вижу и вам доверяю, Глеб Анатольевич. Я благодарен за разумный подход. Тамара говорила, что вы — человек слова, который всё взвешивает. Теперь я вижу, что это правда.
Тамара стояла в полушаге сзади, чуть сбоку. Не смотрела на меня вообще. Смотрела на печь. У неё в глазах было то, что бывает у людей, ждущих окончания неприятной процедуры — стоматологического приёма, например.
— Жжём? — сказал я.
— Жжём, — кивнул Курбатов. — Только знаете что, Глеб Анатольевич. Я бы хотел сам. Это, согласитесь, важный момент. Хочется участвовать. Так сказать, приложить руку к истории.
Он улыбнулся. У него была холёная улыбка — белая, ровная, с дорогой ортодонтией.
Я кивнул. Сделал шаг назад, как бы уступая ему место у печи. Тамара сделала шаг вперёд, поближе — она тоже хотела видеть. Курбатов взял коробку, повернулся к печи, открыл заслонку.
Я ударил его в этот момент.
Не по голове — захват сзади, за запястье правой руки, разворот корпуса, колено в поясницу под крестец, на болевую точку. Курбатов охнул и упал на бетонный пол лицом вниз, коробка выпала. Я зафиксировал ему руку за спиной — захват простой, базовый, нас этому учили. Тамара коротко вскрикнула — высокий, тонкий звук, без слов, — и сделала шаг назад, к двери.
— Стоять, — сказал я. Голос у меня был обычный, рабочий. — Тамара. Стоять. Мне нужна будет твоя помощь.
Я соврал ей. Но она остановилась в замешательстве. Смотрела на меня. У неё сейчас было живое лицо — впервые за одиннадцать лет, наверное. Мелкие мышцы вокруг глаз и рта работали быстро, она просчитывала варианты в реальном времени. Я видел, как у неё в голове щёлкают шестерни. Кому верить. Что еще я приготовил? А что если Курбатову сейчас конец...
Я отпустил руку Курбатова, перехватил его за шиворот пальто, поднял с пола. Он закашлялся, попытался встать на колено. Я не помог. Подвёл к деревянному столу — тому, на котором стояла коробка. Толкнул на ящик, чтобы сел.
Он посмотрел на меня. У него на лице сейчас не было улыбки. Было то, что бывает у людей, привыкших к власти, в первый момент, когда власть кончилась. Это лицо узнаваемое. Я видел такое в Поти, в восьмом году, у одного грузинского полковника, когда мы вошли в его блиндаж.
— Глеб Анатольевич, право слово. Ведь у нас всё было договорено. Это глупости вы сейчас совершаете.
— Возможно.
— Встань, — сказал я. — Сюда иди.
Я указал на дверь кормового балластного отсека. Тяжёлая стальная переборка, кремальера, штурвал. Курбатов посмотрел на дверь со страхом.
— Глеб Анатольевич. Это уже совсем глупость. Наивысшая! Что же вы меня, право, закрыть там планируете? А смысл? Меня хватятся через два часа!
— Иди, кому сказал. Тамара, объясни ему.
Он не пошёл. Я подошёл к нему, взял за локоть — без рывка, профессионально, на двух точках захвата. Поволок. Тамара побежала рядом в замешательстве — она не знала что делать. Пинком я отправил в отсек Курбатова, так что он поавалился на металлический пол плашмя.
Следующее что я сделал - схватил за шиворот Тамару и под оглушительный визг бросил её прямо на него сверху. Внутри отсека она встала на четвереньки, посмотрела по сторонам. Увидела в углу акваланг и кислородный баллон. Один на двоих. И металлический лом.
Лицо у неё стало белым.
— Глеб!!
Я закрыл за ними дверь. Повернул штурвал на четверть оборота. Кремальера встала. Я заглянул в смотровое окошко — Курбатов стоял посреди отсека, ничего не делая, с опущенными руками. Похоже, он еще не понял что случилось. Но Тамара уже была у баллона — присела на корточки, проверяла подачу. Она быстро соображала. Я всегда это знал.
Я отошёл от двери. Поднялся на верхнюю палубу через носовой люк. Подошёл к чугунному маховику левого кингстона. Взялся обеими руками. Провернул на четверть оборота — медленно, как настраивают подачу газа на горелке.
Внизу, в глубине дока, послышался ровный шум воды.
Я посмотрел на часы. Семнадцать сорок одна. Я знал, что в восемнадцать двадцать вода поднимется до уровня кормового балластного. Теоретически у них был шанс - с помощью лома можно было попробовать сорвать петлю люка на верхней переборке, когда вода заполнит отсек и поднимет к потолку. Но этот шанс останется лишь у одного, который завладеет аквалангом и баллоном.
Я не остался ожидать, чем всё закончится. Я не хотел знать, кто выйдет. Это был не мой выбор — это был их выбор, и они должны были сделать его сами, вдвоём, в темноте, со ржавым эхом и одной маской на двоих. Я только создал условие. Дальше — решат сами.
Я спустился по железной лестнице, прошёл к воротам дока, выключил рубильник аварийного освещения.
У западной проходной в темноте стоял зелёный «УАЗ-Патриот» Полещука. Я подошёл, открыл переднюю дверь, сел.
— Поехали, Серёж.
Он завёл, не спросив. Мы поехали через пустую промзону, мимо забора, мимо старого склада ГСМ. Я смотрел в боковое стекло, на ржавый кран, на черноту залива за ним.
— Глеб.
— Да.
— Это всё?
— Это всё.
Он кивнул. Больше не сказал ничего. Так мы доехали до Зеленогорского шоссе
Полещук довёз меня до моего подъезда в начале восьмого. Я поднялся к Зинаиде Петровне. Боцман лежал на её коврике у телевизора, поднял голову, увидел меня и встал — медленно, на старых лапах, но встал. Я взял его на поводок, поблагодарил Зин Петровну, она сунула мне в руки пирог с капустой, тёплый ещё. Дома я разогрел чай, отрезал себе кусок пирога, отдал кусок Боцману. Мы ели вдвоём на кухне, и пёс ел медленно, поглядывая на меня снизу вверх, и я гладил его по голове между укусами.
Тела нашли в восемь утра следующего дня. Охрана верфи делала плановый обход, увидела «Крузак» руководства у западных ворот, вызвала полицию. К десяти док уже был оцеплен. Я в это время был на смене, у фрезерного шестнадцатого. Слышал разговоры в курилке — в седьмом доке, в каком-то отсеке БДК, двое, мужчина и женщина решили уединиться и утонули, говорят, чиновник из министерства. Я слушал и кивал, как все. Полещук ко мне в этот день не подходил.
Через четыре дня меня вызвал следователь — дежурно, как и десяток других мастеров с завода. Спросил, был ли я в седьмом доке за последнюю неделю. Я сказал, что был — раз в две недели всех нас гоняют туда смотреть состояние корпусов, это рутина, есть отметка в журнале. Он кивнул и отпустил. Моя ДНК в том отсеке была везде — в законном, рабочем порядке, по записям за восемь лет. Доказывать там было нечего.
Когда тела доставали из отсека, в протоколе записали: маска от акваланга была повреждена — лопнул резиновый обтюратор и треснуло смотровое стекло, удар изнутри тяжёлым предметом. Рядом нашли монтажку. Следователь сказал — «признаков борьбы много». Я прочёл протокол через Полещука и больше об этом не думал. Кто из них взял монтажку первым, кто ударил, кто в темноте в последние секунды попытался отнять маску — это меня не касалось. Я создал условие. Они выбрали друг друга сами.
***
Друзья, надоели рерайты на Дзене всякой ернуды, понравился мой авторский рассказ - поддержите подпиской, лайком и комментарием. С уважением, ко всем кому не безразлична тема!
Поддержать автора на кофе можно тут.