Полещук подъехал к проходной в начале девятого, и я по его лицу понял, что разговор пойдёт о моей жене Тамаре, ещё до того, как он открыл рот.
Мы вышли за ворота, к стене механического цеха, под навес от мелкого балтийского дождя. Серёга протянул сигарету. Я не курю с двенадцатого года, но сейчас взял.
Меня зовут Глеб Сомов, мне сорок семь. Восемнадцать из которых - ПДСС Северного флота, боевые пловцы, контузия в две тысячи восьмом — мичмана Полещука я тогда вытащил с двадцати двух метров на одном дыхании, потому что у него лопнул шланг подачи кислорода. Уволился в четырнадцатом. Сейчас работаю мастером-наладчиком на судоремонтном — занимаюсь, в общем, тем же, чем всю жизнь, только в мирной жизни. Дома у меня пёс Боцман, тринадцатилетний лабрадор. И жена. Тамара. Юрист в утилизационной конторе. Замужем мы одиннадцатый год.
— Глеб, — сказал Полещук. — Слушай и не перебивай. Я это два дня в себе ношу и места не нахожу... Вот сегодня решился!
Я слушал. Ветер с залива нёс мелкую морось и запах мазута от старого «Минского», который в сухом доке ждал распила уже восемь лет.
— Скажу прямо. Твоя баба продала тебя, — сказал Полещук. — моему шефу, Курбатову. Его в совет директоров сейчс хотят поднять. Да только женушка твоя напела ему, что у тебя на него компромат. Видать, интерес у неё тоже есть в этом деле. Уж не знаю, что конкретно, бумажки какие-то сказала у тебя хранятся... Очень вредные для Курбатова. План твоего дома лежит у него в сейфе. Со стрелочками. Где сейф, где ключ. Сам видел - жена твоя нарисовала. Это всё. Думай сам дальше.
Я докурил. Загасил окурок о подошву ботинка.
— Спасибо, Серёг. Бумажки на Курбатова есть. Только вот не дома они. Но я тебя понял.
Вернулся через проходную — у меня была смена.
В цеху пахло остывающим металлом. Я подошёл к своему фрезерному «шестнадцатому», включил, поставил заготовку. Внутри ничего не дёрнулось. Но мысли внутри кипели!
К концу смены я уже определился, что вечером придётся ехать в Сестрорецк. Там, в гараже тестя, в жестяной коробке из-под чая, двенадцать лет лежали те самые бумаги, к которым я ни разу не возвращался.
Боцман встретил меня у двери раньше Тамары — как обычно. Старый, тяжёлый, с поседевшей мордой, он ткнулся холодным носом мне в ладонь и вздохнул так, как вздыхают только списанные псы: коротко, на выдохе, почти по-человечески. Я присел, потрепал его за ухом. Он стоял, прижавшись ко мне боком, и не отходил, пока я не разулся.
Из кухни пахло тушёной говядиной с черносливом. Тамара появилась в проёме, в фартуке поверх домашнего платья, с улыбкой, которой улыбаются гостям из вежливости.
— Замёрз там? Иди мой руки, я почти накрыла на стол.
Я поцеловал её в висок. От неё пахло её парфюмом — Chanel, тот, который она называет «деловым». Мне всегда казалось, что это запах, под которым прячут другой запах. Сегодня я понял, какой. Это был запах предательства и измены!
За ужином она была внимательная. Говорила про новости с работы, спросила, как у меня смена. Я сказал, что нормально. Она помолчала, потом — то самое, ради чего весь ужин и затевался:
— Глеб, послушай, я тут подумала. Тебе сорок семь. Ты на этом заводе уже одиннадцатый год. Может, пора подумать о себе, о нас? Ну сколько ты зарабатываешь? Какие перспективы? А у меня в конторе освобождается место завхоза, спокойное, нормальные деньги. Без вот этих твоих смен по двенадцать часов. Курбатов всё устроит, я знаю к нему подход.
Конечно знаешь, подумал я...
Тамара вышла за меня одиннадцать лет назад не из расчёта — бывший мичман, премии, копейка, тихий, непьющий. За что тут цепляться. Но все же с временем чувства угасли, а у неё поселились мысли о красивой жизни. Так что когда я не пошёл «в гору», она не расстроилась, а просто переписала план - стала любовницей своего влиятельного начальника Курбатова. Сейчас это стало понятно.
— Подумаю, — сказал я аккуратно.
— Только не долго. Место уйдёт, знаешь ли. Оно по знакомству, мне пришлось постараться, что бы его для тебя выбить. Да, и еще там кое-какие документы у тебя, возможно, надо будет поискать..
— Я сказал, подумаю.
Она кивнула — удовлетворённо, как кивают, когда галочка поставлена. Унесла тарелки. Я сидел и смотрел в окно, на свет соседнего подъезда. Боцман лежал у моей ноги.
Утром, пока она была в душе, я открыл её ноутбук. Пароль — Tamara1985 — она поменяла его в прошлом году и не знала, что я видел, как она его набирает. Почта. Папка «архив». Там переписка с адресом Курбатовым: вроде бы короткие, рабочие сообщения, без сантиментов. Ума хватало в рабочей почте о любовной связи не упоминать. Но! Я прокрутил до последнего: «Предложи ему место. Если не согласится, то придётся по-плохому. Ставки очень высоки.». Дата — позавчерашняя.
Я закрыл крышку. Поставил ноутбук на место — с точностью до миллиметра, как стоял.
Значит, Серёга не ошибся.
Где-то внутри я надеялся, что ошибся. Это была единственная надежда, которую я себе позволил за двенадцать лет.
Гараж тестя стоял в кооперативе «Северный» у платформы Александровская, и я не был там полтора года — последний раз заезжал в марте, чтобы поменять масло в «Ниве». Замок открылся со скрипом. Внутри пахло так, как пахнут все гаражи, в которых давно не живут люди: остывшим металлом, старой резиной, прелой ветошью. Тесть умер шесть лет назад от инфаркта — крепкий был мужик, флотский инженер-механик, четвёртое поколение балтийцев. Гараж достался мне по умолчанию: Тамара про него забыла на следующий день после похорон. Для неё это был сарай. Для меня — секретный тыл.
Я зажёг переносную лампу, отодвинул верстак. За верстаком, в углу, на полке под старыми журналами «Морской сборник», стояла жестяная коробка из-под чая «Принцесса Канди» — синяя, выцветшая, с индианкой на крышке. Я снял её. Сел на ящик. Поставил на колени.
Открыл.
Бумаги лежали так, как я их положил двенадцать лет назад — стопкой, обёрнутые в пожелтевший целлофан. Сверху — пара актов оценки, копии накладных, выписки из судового журнала. Я перебирал их медленно, узнавая собственный почерк на полях. И вспоминал.
Две тысячи двенадцатый год. Сентябрь. Меня тогда привлекли к сопровождению буксировки — БПК «Кашин-модерн», ещё рабочий, с действующими системами, шёл на списание и распил из Североморска в Мурманск. Не ржавая помойка, а рабочее судно: ходовые ресурсы у него были ещё лет на восемь нормальной службы. Списывали по бумагам — «выработавший ресурс», «нецелесообразность ремонта», подписи. Я тогда был мичманом, занимался техническим осмотром перед сдачей в утиль. Стоял на мостике, смотрел, как корабль режут на бумаге, и думал про себя: какая-то это странная утилизация. Судну еще ходить и ходить..
В одну из ночей, на стоянке у мурманского пирса, я случайно услышал разговор двух офицеров штаба в коридоре под мостиком. Они курили у открытого иллюминатора и говорили негромко — про «долю Игоря Витальевича», про то, что «акты надо закрыть до приёмки, а то этот водолазный мастер опять нос суёт куда не надо». Водолазный мастер — это был я. Похоже, единственный, кого смущал распил отличного судна.
Утром я пошёл в каюту, в которой ночевал начштаба. Каюта была пустая — он сошёл на берег. На столе стояла раскрытая папка. Я не лез в чужие документы никогда — это против устава и против моих правил. Но в то утро — полез. Увидел акт оценки металлолома: тысяча двести тонн стали, шестьсот двадцать тонн цветных металлов. Стоимость — занижена в восемнадцать раз. Подпись внизу — заместитель начальника утилизационного управления, капитан первого ранга И. В. Курбатов.
Я молча взял папку. Положил под бушлат и вышел.
Правда, первое что я обнаружил - сдать её было некуда. В тот же день начштаба и Курбатов уехали в Москву. Я пошёл выше, к нашему бригадному, — он посмотрел на меня усталыми глазами и сказал коротко: «Глеб, ты вроде взрослый мужик, а дурак. Сожги и забудь. И не говори никому, что мне это показывал.». А я не сжёг. Положил в чайную коробку.
Двенадцать лет. Я к ним не возвращался — ни разу. Не было повода. Мужик с такими бумагами либо идёт ими торговать, либо забывает про них. Я просто оставил их лежать. Так на флоте оставляют запасной баллон в сухом отсеке: мало ли.
И вот лежу сейчас на ящике, в холодном гараже, и понимаю простую вещь.
Это не история про то, что моя жена нашла себе другого. Это история про то, что жена ради повышения своего шефа готова меня приговорить. Но сначала попробовала купить! Тамара пять лет назад в каком-то нашем сонном разговоре услышала от меня про «папку на Курбатова», запомнила, донесла. И вот сейчас Курбатова ждёт назначение в замминистры. И сама вероятность наличия этих бумаг стала мешать смертельно.
Я закрыл коробку. Положил обратно. Не в гараж — нет, гараж она однажды могла вспомнить. Унёс в багажник «Нивы», положил в нишу под запаску, придавил сверху домкратом и канистрой.
Сел за руль. Завёл. Сидел минуту, не трогаясь.
В голове было пусто и очень ясно. Так бывает, когда выходишь из погружения и поднимаешься к свету: вода разжимает уши, и ты вдруг слышишь свои собственные мысли впервые за час. У меня были эти мысли. Простые, чёткие. Я не мог отдать папку «куда положено». Я уже знал, чем это кончается, — потому что двенадцать лет назад уже пробовал. Курбатов с его связями выскользнет, откупится, пусть даже и не займет то самое кресло. Тамару отмажут. Папка в итоге потеряется. И через год, когда всё уляжется, ко мне на завод придёт кто-то очень вежливый и очень тихий, и я скончаюсь "от ишемии" в раздевалке в обеденный перерыв.
Разобраться с негодяями должен был я сам. Привести в исплонение их утилизацию.
Я повернул ключ ещё раз и поехал в сторону Кронштадта.
В пельменной у пассажирского порта пахло варёным мясом, сухим лавровым листом и мокрыми бушлатами — обычная утренняя смена грузчиков, сменщиков с парома, двое таксистов в углу. Мы с Полещуком взяли по двойной порции и по чёрному чаю в гранёных стаканах, сели в дальний угол, к стене с выцветшей картой Балтики. Мест ближе — много. Мы выбрали этот, потому что у него за спиной была глухая стена, а у меня — открытый зал и вид на входную дверь.
Полещук ел молча, методично, не поднимая головы. Он всегда так ел — ещё на флоте, ещё на «Адмирале Левченко», ещё когда я тащил его с глубины на остатке моего собственного баллона. Он не разговаривает за едой. Это его правило. Я ждал.
Когда он отодвинул тарелку, я положил перед ним бумажную салфетку с ручкой.
— Серёга, — сказал я. — Я не просто для разговора пришёл. Я пришёл предложить дело. Ты можешь отказаться, конечно, и тогда и мы доедим чай и разойдёмся. Это будет нормально.
Он посмотрел на салфетку. На меня. Помолчал.
— Ладно, что булки мнёшь, давай уже говори. Догадываюсь о чем ты.
— Я не сомневался. Мне нужно только одно. Дело идёт к тому, что меня будут убирать, если ты понимаешь о чём я. И у твоего шефа на следующей неделе будут разговоры по моему вопросу. Хочу чтобы ты был моими ушами. Я хочу знать дословно. Что он сказал, кому, во сколько. Никаких записей, никаких диктофонов мне не надо — только то, что ты сам услышишь и запомнишь. Передаёшь голосом, при встрече. Деньги? Не предлагаю — знаю, обижу, не возьмёшь. Это всё.
Он смотрел в чай. Долго. Я не торопил.
— Глеб, — сказал он наконец. — Ты же знаешь, у меня дочка. Пять лет. Светка.
— Я знаю.
— Если ты собираешься делать то, что я думаю, — а я думаю именно это, я тебя двадцать лет знаю, — то у меня к тебе один вопрос. Если меня в итоге размотают и прихватят — у Светки ж никого. Жена ушла. Мать умерла. Тёщи нет. Кто о неё позаботится? Может ну его?..
— Тебя не прихватят, — сказал я. — Ты только слушаешь и говоришь. Никаких следов. Дальше я сам. Если что-то идёт не туда — ты исчезаешь в первый же час. У меня для этого всё готово, я отдам тебе конверт с подъемными начать в новом месте.
Он кивнул. Один раз, коротко.
— Ладно. Где наша не пропадала. Я с тобой.
Я подвинул ему стакан. Мы чокнулись чаем — глухо, по-стеклянному. Он не улыбнулся. Я тоже.
Я приехал домой в начале одиннадцатого. Тамара лежала в спальне с книжкой — какой-то юридический комментарий, она сейчас редко читала иное, — и подняла голову, когда я вошёл.
— Ты ужинал после работы?
— Да, я не голодный. Тамар, поговорить надо.
Она положила закладку.
Мы сели на кухне. Я налил себе чай, ей — нет, она ничего не пила перед сном. Боцман пришёл, лёг у моей ноги. Я не торопился.
— Тамар, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты меня выслушала и не перебивала. Речь о том твоём предложении от Курбатова в обмен на кое-какие документы.
— Хорошо, — ответила она словно кобра перед броском.
ФИНАЛ ИСТОРИИ ЧИТАЙТЕ ПО ССЫЛКЕ НА МОЁМ КАНАЛЕ
СТАВЬТЕ ЛАЙК И ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСТИТЬ!