Лето пришло внезапно — как пьяный гость, который ломает дверь и разбрасывает угли.
К концу июня прерия взорвалась цветом. Молочай горел оранжевым, шалфей выбросил сизые метёлки, а по низинам растеклась мышиная мята — липкая, пахучая, от неё кружилась голова даже у стариков. Кэтрин полюбила этот запах. Однажды она набрала полную тряпицу мяты и развесила сушить над постелью. Ворон вошёл, понюхал, усмехнулся:
— Теперь мой вигвам пахнет белой женщиной.
— Пахнет чистотой, — поправила она, не поднимая головы от скребка. Она уже выделывала вторую шкуру за неделю — быстро, почти ловко. Пальцы огрубели, ногти поломались, но Сорока сказала: «Теперь старухи не плюются. Только смотрят».
— Завтра пойдём в прерию, — сказал Ворон, садясь на корточки у входа. Он всё ещё хромал — после укуса змеи левая нога плохо сгибалась. Кэтрин каждое утро растирала ему сустав медвежьим жиром с полынью. Он терпел. Лёгкое постанывание вырывалось, только когда она давила слишком сильно. — Сорока показала тебе, как собирать корни юкки?
— Показала. — Кэтрин отложила скребок и посмотрела на него. — Ты уверен, что можешь идти? Нога...
— Нога выдержит. Твой сын слишком много ест, надо менять стоянку. Бизоны ушли на север.
Томас сидел на шкуре и методично размазывал кашу из поджаренного маиса по своей физиономии. Ему исполнилось одиннадцать месяцев — он уже ползал, пытался вставать на ножки и упорно звал всех «ма». Ворона он называл «ава». Кэтрин сначала поправляла: «Ты говори ему ""дядя"», но Ворон только отмахивался.
— Ава, — уверенно повторил Томас, когда вождь взял его на руки. Схватил за волосы, дёрнул так, что тот поморщился.
— Сильный, — сказал Ворон. — Будет воином.
— Будет фермером, — твёрдо возразила Кэтрин. — У него будет свой дом. С огородом. И без войны.
Они переглянулись. Ворон не спорил. Но его глаза сказали то, что он молчал последние три месяца: Фермеры тоже умирают. Я видел их могилы.
В прерию вышли на рассвете. Сорока вела группу женщин — четыре молодые команчки и Кэтрин с Томасом за пазухой. Томас на этот раз не спал: вертел головой, хватал стрекоз и пищал от восторга. Ворон шёл впереди, с ружьём — старое, кремнёвое, но чищеное до блеска. С ним были два воина: Молодой Бык, шрам через всю щёку, и Тихая Вода, которого все звали просто Тихий — он действительно никогда не говорил громче шёпота.
— Слышала? — спросила Сорока, когда они углубились в заросли сумаха. — К востоку стреляли.
Кэтрин прислушалась. Далеко, за холмами, ухали орудийные выстрелы — глухо, как гром за горизонтом. Она вздрогнула. За три месяца она почти забыла, что идёт война.
— Солдаты, — сказала она.
— Ищут всех белых, кто выжил в резне. — Сорока говорила спокойно, как о погоде. — Ворон сказал, солдаты будут на западе через две луны. Если хочешь уйти — скажи сейчас.
Кэтрин замолчала. Под ногами хрустела высохшая трава. Томас жевал край перевязи и не думал о войне.
— Я не знаю, чего хочу, — призналась она тихо.
— Знаешь, — усмехнулась Сорока. — Ты просто боишься себе признаться.
Они собирали юкку в ложбине, где ручей выбегал из-под известнякового обрыва. Кэтрин уже научилась отличать съедобный корень от ядовитого — пальцы помнили каждую прожилку. Она работала быстро, когда услышала характерный звук: шорох оползня. Кто-то спускался сверху по осыпи.
— Замри, — шепнула Сорока.
Но было поздно. Из-за камней вышел солдат.
В синей форме, с нашивками кавалериста. Лицо красное, обветренное, глаза бешеные. Винтовка наполовину разряжена, вторая половина — приклад, которым он мог размозжить череп. За ним — двое таких же..
— Помоги нам Господь, — прошептала Кэтрин по-английски.
Солдат услышал. Повернул голову, увидел белое лицо среди индейских — и замер.
— Миссис? — хрипло спросил он. — Вы из форта?
— Уходите, — сказала она быстро. — Пожалуйста. Просто уходите.
— Мы ищем выживших, мэм. — Солдат сделал шаг вперёд, опуская винтовку. — Вы... вас они держат в плену? Мы заберём вас. Приказ генерала Крука — всех белых вернуть.
Кэтрин посмотрела на Сороку. Та стояла с ножом в руке, но не двигалась — ждала. За спиной солдат зашептали по-английски: «Вон индейцы, стреляй, пока не очухались».
— Миссис, — повторил солдат настойчивее. — Они вас убьют или того хуже. Идите к нам.
Томас заплакал. Солнце било в глаза. Где-то вверху, на обрыве, посыпалась новая порция камней — и Кэтрин успела заметить фигуру. Высокую, широкоплечую, с волчьим черепом на груди.
Ворон.
Он спускался молча, без крика, без выстрела. Просто шёл вниз по осыпи, как горный лев. Солдаты не видели его — слишком были заняты женщинами.
— Не надо, — прошептала Кэтрин, но не солдату. Ворону.
Он не слышал.
Дальше произошло быстро. Первый солдат упал с рассечённым горлом — Ворон ударил ножом, даже не замедлив шага. Второй успел выстрелить, пуля ушла в землю. Третий побежал, но споткнулся о корень, и его настигли Молодой Бык с Тихим.
Кэтрин стояла не двигаясь. Томас орал. Кровь текла по камням к её ногам — горячая, парная, смешиваясь с водой из ручья.
— Ты не должен был, — сказала она, когда Ворон подошёл. Голос не дрожал. Странно. Должен был дрожать. — Они хотели помочь.
— Они хотели забрать тебя, — ответил он, вытирая нож о траву. — Я не отпущу.
— Ты не решаешь за меня.
— Решаю. — Он посмотрел ей в глаза — впервые за всё время жёстко, без тени той нежности, что появилась после укуса змеи. — Потому что если они заберут тебя — завтра придут ещё. И ещё. И перебьют всех. Солдаты не видят разницы между вождём и ребёнком. Ты знаешь это.
Она знала. Она видела форт после резни. Не только взрослые — дети тоже лежали в пыли..
— Забери меня отсюда, — попросила она тихо. — Пожалуйста. Уведи.
Он взял её за руку — окровавленной ладонью, холодной, чужой — и повёл вверх по насыпи. Сорока подхватила Томаса. Молодой Бык остался убирать тела — команчи не оставляли убитых на земле. Это было неуважение. К мёртвым? К живым? Кэтрин уже не понимала.
В стойбище они вернулись к вечеру. Томас уснул, напившись козьего молока. Кэтрин сидела у входа в вигвам, смотрела на закат — багровый, масляный, как старая рана.
Ворон сел рядом.
— Я испугался, — сказал он. —Испугался, что ты уйдёшь с ними.
— Я бы не ушла.
Она повернулась к нему. В последних лучах солнца его лицо казалось вырезанным из дерева — жёсткое, древнее, с проседью в чёрных волосах. Но глаза были влажными. Вождь команчей, который не плакал даже на похоронах сына, сейчас смотрел на неё так, будто она держала его сердце в раскрытой ладони.
— Потому что ты ава для моего сына, — сказала она. — А я... я не знаю, кто ты для меня. Но я не хочу узнавать это там, без тебя.
Он взял её руку. Прижал к своей груди — к волчьему черепу, к тотему, который так много значил.
— Останься, — попросил он. — Не навсегда. Пока не уйдёт страх.
— А если страх никогда не уйдёт?
— Тогда останься навсегда.
В вигваме захныкал Томас. Кэтрин не пошевелилась. И Ворон не пошевелился. Они сидели, глядя на затухающий закат, пока последняя красная полоска не угасла за горизонтом, и небо не стало фиолетовым, как синяк.
А потом она разревелась. Сил не было держать. Она плакала об убитых солдатах, о которых никто не узнает, о муже, который не увидит, как сын учится ходить, о себе — которая перестала быть той Кэтрин Макбрайд, что приехала на Дикий Запад с надеждой на тихую жизнь.
Ворон обнял её. Неловко, как медведь обнимает дерево. Так неумело, что это было больнее любых ласковых слов.
— Змеиное сердце, — прошептал он ей в волосы. — Так нас называют. Тех, кто выживает после укуса. У нас внутри остаётся яд. И этот яд никогда не выходит.
— Отрава? — спросила она сквозь слёзы.
— Нет. — Он поцеловал её в макушку. — Лекарство от всего остального яда.
Ночью она не спала. Лежала на шкурах, слушая дыхание Ворона и своего сына. Снаружи выли койоты — далеко, за холмами, почти по-человечески. Томас причмокивал во сне. Ворон обнимал её за плечи, даже не просыпаясь.
И Кэтрин поняла: она не вернётся. Даже если за ней придут. Даже если весь сраный кавалерийский полк выстроится в прерии с криками: «Мэм, мы здесь, чтобы спасти вас».
Потому что она не была спасена.
Она была нашла своё проклятие. И любила его каждой клеткой, каждым вздохом, каждой поломанной костью.
А войска США уже снимались с лагеря в Форт-Ларами. Генерал Крук получил донесение: белая женщина с ребёнком удерживается враждебными команчами. Вождь по кличке Ворон. Приказ: освободить любой ценой.
К полнолунию они будут здесь.
***
Они пришли на рассвете.
Кэтрин услышала их раньше, чем увидела — железный перестук копыт, лязг сбруи, гортанные команды на английском. Сорок всадников. Может, пятьдесят. С развёрнутым штандартом, с двумя мортирами на повозках — генерал Крук не любил рисковать.
Она вышла из вигвама босиком, в одной рубахе Ворона — слишком длинной, до колен. Томас спал на шкурах внутри. Трясущаяся Трава сидела рядом с ним с ножом; старуха поклялась, что скорее перережет ребёнку горло, чем отдаст солдатам. Кэтрин не знала, шутит ли она.
— Кэтрин Макбрайд! — голос с мегафоном резанул утреннюю тишину. На белом коне сидел офицер с бакенбардами — майор, грудь в медалях. — Приказом военного командования вы освобождаетесь из плена! Немедленно выйдите к нам!
Она не сдвинулась с места. В стойбище уже проснулись: женщины хватали детей, мужчины натягивали тетиву луков. Ворон стоял в центре — без ружья, без ножа, в одной набедренной повязке. Волчий череп на груди блестел на солнце.
— Уходи, — сказал он.
— Что? — Кэтрин повернулась к нему.
— Уходи к своим..
В его голосе не было сомнения. Скулы заострились, глаза смотрели сквозь неё — туда, где на холме разворачивались солдаты. Он был вождём сейчас. Не тем мужчиной, который учил её выделывать шкуры и приносил козье молоко на рассвете.
— Я не пойду, — сказала она.
— Пойдёшь. — Он взял её за плечи, больно, оставляя синяки. — Ты слышишь меня, Кэтрин? Твой сын должен жить. Здесь он умрёт. Не от пули — от голода, от зимней стужи, от оспы, которую приносят торговцы. У вас есть дом, есть город, есть будущее. У нас — только степь и смерть.
— Тогда умрём вместе! — крикнула она. Слёзы текли по щекам, но голос не дрожал. — Я не оставлю тебя!
— Оставишь. — Он разжал руки. — Я не прошу. Я приказываю. Как вождь.
Солдаты начали спускаться с холма. Медленно, цепью — но не стреляли. Ворон поднял руку, и воины опустили луки.
— Что ты делаешь? — прошептала Сорока.
— Отдаю её, — ответил Ворон громко, чтобы слышали все. — Чтобы выжили вы все...
И тогда из вигвама выбежала Трясущая Трава с Томасом на руках. Старуха плакала — впервые за семьдесят зим, как потом рассказывали. Она сунула ребёнка Кэтрин, повернулась к Ворону и сказала на языке команчей то, что он запомнил навсегда:
— Ты ломаешь последний тотем, глупец. Волк не бросает стаю, даже если стая уходит.
— Она не стая, — ответил Ворон тихо. — Она больше.
Офицер спешился. Подошёл к Кэтрин, окинул взглядом её индейскую одежду, мозолистые руки, длинные волосы, заплетённые в две косы — как у Сороки.
— Миссис Макбрайд, — сказал он мягче. — Вы в безопасности. Мы доставим вас в форт.
— Это не плен, майор, — ответила она. — Я остаюсь по своей воле.
Офицер побледнел под загаром. Он переглянулся с лейтенантом, потом снова посмотрел на неё.
— Вы не в себе. Эти дикари...
— Не смейте так их называть, — перебила Кэтрин. — Они спасли меня и моего сына. Они делились последним молоком, когда я не могла кормить. Они рисковали жизнью, когда ребёнок заболел. А вы, майор, где вы были? Вы пришли через четыре месяца. Четыре месяца, — повторила она, и голос её окреп. — Вы пришли не спасать меня. Вы пришли за скальпами.
Майор открыл рот, но не нашёл слов. За его спиной солдаты переглядывались. Кто-то сплюнул сквозь зубы.
— Я уйду с вами, — сказала Кэтрин. — Но не потому, что вы спасли меня. Потому что... — она посмотрела на Ворона, — потому что меня просят уйти. Чтобы жили другие.
Ворон стоял не двигаясь. Глаза его были сухи. Только челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей.
— Ава, — позвал Томас, проснувшись и увидев знакомое лицо. — Ава!
Ребёнок потянул ручки к вождю. Ворон посмотрел на него — и на секунду лицо его сломалось. Он шагнул вперёд, взял мальчика из рук Кэтрин, прижал к груди — крепко, как прижимают к сердцу то, что теряют навсегда.
— Расти сильным, — сказал он по-английски, чётко, без акцента. — Твоя мать знает, как растить. Слушайся её.
— Ава, — повторил Томас, не понимая. Ткнул мокрым пальцем в волчий череп.
Ворон вернул ребёнка Кэтрин. И отвернулся.
— Уводи их, — бросил он офицеру. — Пока я не передумал.
Солдаты зашевелились. Кто-то подал лошадь — гнедую кобылу, с седлом, неудобную, чужую. Кэтрин взобралась на неё с Томасом на руках. Сорока подошла, сунула в сумку кусок вяленого мяса и маленький кожаный мешочек.
— Корень юкки, — шепнула она. — Чтобы не болел живот. И чтобы помнила нас.
Кэтрин кивнула. Она не могла говорить — горло перехватило.
Их повели вверх по склону. Томас вертел головой, искал Ворона. Ворон стоял неподвижно, в окружении своих воинов. Когда колонна прошла половину пути, он поднял руку ...
Кэтрин обернулась только раз. Увидела стойбище, дым над вигвамами, фигуру вождя на фоне восходящего солнца — одинокую, как последний зуб на старой пиле.
И отвернулась.
***
Год спустя. Форт-Рено, Вайоминг.
Снег выпал в конце октября — ранний, липкий, не по-осеннему злой. Кэтрин сидела у окна и смотрела, как он залепляет стёкла. Томас — теперь уже Томми, белобрысый крепыш в шерстяных штанишках — строил из кубиков вигвам. Раз за разом. Падал. Строил снова.
— Мама, а где ава? — спросил он вдруг.
Кэтрин вздрогнула. За год она почти перестала плакать по ночам. Почти. Но это имя — ава — резало как нож.
— Ава остался там, где живут бизоны, — сказала она тихо.
— А когда мы поедем к бизонам?
Она не ответила. Встала, подошла к камину, помешала угли. На стене висело её единственное напоминание: мешочек с корнем юкки. Сухим, сморщенным, но всё ещё пахнущим прерией.
В дверь постучали.
Кэтрин открыла — и застыла. На пороге стоял человек в потрёпанной кавалерийской форме. Без знаков различия. Без оружия. Лицо обветренное, красное от мороза, в волосах — щепки.
— Мэм, — козырнул он. — Там это... на окраине. Индеец. Один. Говорит, что знает вас.
— Опишите его, — попросила Кэтрин, и голос сел.
— Высокий. Волосы седые, хотя лицо молодое. На груди череп. Глаза — чёрные, как у змеи. Странный тип. Велел передать: «Молоко кончилось, принёс свежее».
Кэтрин выронила кочергу. Звякнуло гулко, на весь дом.
Томми подбежал к двери, ухватил мать за юбку.
— Ава приехал? — спросил он. — Теперь ава будет с нами?
Она не знала, что ответить. Не знала, имеет ли право. Она уже была «спасена», уже вернулась к «своим», уже сшила себе приличное платье и научилась заново пить чай из фарфоровой чашки — с блюдцем, вприкуску, как приличествует вдове павшего героя.
Но по ночам она всё равно плакала. И Томми всё равно строил вигвамы.
— Сколько ему идти отсюда до окраины? — спросила она у солдата.
— Минут двадцать. Мороз, однако...
— Пусть подождёт, — сказала Кэтрин. — Я сейчас.
Она закрыла дверь. Прижалась к ней спиной, сползла на пол. Томми обнял её за шею.
— Мама, ты плачешь?
— От счастья, сынок. От страшного, невыносимого счастья.
Она оделась за пять минут. Натянула шерстяное платье, повязала платок — и вдруг сорвала его. Заплела волосы в две косы, как учила Сорока. Сунула за пояс нож . Томми накинула пальтишко, шапку, варежки.
— Мы идём к ава, — объявила она.
— Ура! — заорал Томми, и соседские дети испуганно притихли во дворе.
Калитка хлопнула. Снег валил стеной. Кэтрин шла быстро, почти бежала, держа сына за руку. Солдат семенил сзади:
— Мэм, вы с ума сошли! Там дикарь! Может, он не один! Может, это засада!
— Если это засада, — бросила Кэтрин не оборачиваясь, — я сдамся без боя.
На окраине, у старого амбара, стоял человек. Без лошади, без оружия, в одной замшевой рубахе, несмотря на мороз. Волосы его действительно поседели на висках — за год, всего за один год. Но глаза были те же. Тёмные, усталые, желтоватые в уголках. И он улыбался. Настоящей улыбкой, с морщинками вокруг глаз, с обнажёнными зубами — немного хищно, но без капли жестокости.
— Козье молоко, — сказал он, протягивая глиняный горшок, завёрнутый в овчину. — Твоё любимое. С жиром.
— Спасибо, — сказала Кэтрин. Снег таял на её ресницах.
Томми вырвал руку и бросился к Ворону. Вождь подхватил его, закружил, прижал к груди. Мальчишка хохотал, цеплялся за волчий череп, кричал «Ава! Ава!» так громко, что у солдата заложило уши.
— Ты бросил стойбище, — сказала Кэтрин, подходя ближе. — Ты бросил свой народ.
— Народ ушёл на юг. Сорока теперь вождь. Она злее меня, справится. — Он опустил Томми на землю, повернулся к Кэтрин. — Я шёл два месяца. Пешком. Через горы. Временами ел кору.
— Зачем?
— Ты знаешь зачем.
Снег валил, залеплял их лица, таял на горячей коже. Ворон взял её за руку — замшевой, шершавой ладонью. Кэтрин почувствовала его пульс — сильный, живой, упрямый. Такой же, как год назад.
— Я не могу жить в городе, — сказал он. — Я не умею спать в кровати. Я не знаю, что такое «налог». — Он помолчал. — Но я могу жить рядом с тобой. В лесу. В землянке.. Если ты...
— Да, — перебила она. — Да, да, тысячу раз да.
— Я не договорил.
— Я всё равно говорю да.
Он рассмеялся — громко, раскатисто, так, что солдат попятился. А потом обнял её — вместе с Томми, вместе с глиняным горшком, вместе со всем её скарбом, прошлым и будущим.
Солдатик почесал затылок, подумал и пошёл докладывать начальству: «Мэм, короче, решила остаться с дикарём. Что делать будем?»
Начальство выругалось, налило виски, но высылать отряд не стало. В конце концов, война почти кончилась. И какая разница, где белая женщина растит своего ребёнка, если этот ребёнок всё равно вырастет и назовёт отцом того, кого выберет его мать?
***
Весной следующего года в предгорьях Бигхорна появилась новая хижина. Рядом стоял тотемный столб с волчьей головой — наполовину индейский, наполовину белый, как и всё в этом доме.
По вечерам Ворон учил Томаса стрелять из лука. По утрам Кэтрин учила его читать Библию. После обеда они втроём сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится за горы.
— Жалеешь? — спросила однажды Кэтрин. — Что не ушёл тогда с народом?
Ворон покачал головой.
— Вождь без народа — просто старик. — Он взял её руку, поцеловал шершавую ладонь, мозолистую от скребков и тяжёлой работы. — Но старик с семьёй — больше, чем любой вождь.
Томас, двенадцати лет, — подбросил полено в костёр и спросил:
— А что сейчас будет?
— Ничего, — ответила Кэтрин, глядя на снежные вершины. В её голосе не было печали. Только покой, за который она заплатила кровью, слезами и годом разлуки. — Теперь просто будем жить.
Волчий череп висел над дверью. Из трубы шёл дым — не красный, не предупреждающий об опасности. Простой, жилой, человеческий.
Последний тотем не был сломан. Его просто перенесли в другое место — туда, где война кончается, а любовь, назло всему, продолжается.
КОНЕЦ