Дарья Десса. Авторские рассказы
Глава 27. Мозгомойка. Часть 3/3
Тараканов повернулся к окну. Окно выходило во внутренний двор, и его не составляло никакого труда раскрыть, если бы не одно «но». Шестой этаж всё-таки.
– Голубчик, – ласково сказал доктор, – что вы так взбудоражились, в самом деле? Успокойтесь, никакой угрозы я для вас не представляю.
– Я совершенно спокоен! – журналист внезапно обнаружил, что голос у него несколько дрожит, и это обстоятельство его разозлило сверх меры. – Это вы – то есть ваша клиника – совершаете незаконное удержание гражданина! У меня есть телефон! Я сейчас вызову полицию!
– Конечно, конечно, – доктор жестом предложил телефон на столе. – Вот, пожалуйста.
Тараканов бросился к телефону на столе – старомодному, с проводом. Схватил трубку. В ней была тишина. Он заметил, что шнур лежит рядом с аппаратом, аккуратно свёрнутый, и к розетке не подключён.
– У вас телефон не работает, – сообщил он, поворачиваясь к доктору.
– Да? – Зубов посмотрел с умеренным удивлением. – Надо же. С утра работал, – и снова принялся писать: – «Попытался воспользоваться телефонным аппаратом. Обнаружив, что аппарат не подключён, сообщил об этом с видом, указывающим на нарастающую тревогу...»
– А, так я понял! Вы специально его отключили! – догадался журналист.
– «…Начинает усматривать намеренные действия в случайных обстоятельствах, что характерно для параноидного мышления…»
– Тогда я позвоню со своего смартфона!
– Он у вас есть?
– Да, в рюкзаке!
– Ну так возьмите.
Тараканов схватил рюкзак, полез в карман и обнаружил, что телефона там нет. Он помнил, что клал его во внутренний карман. Теперь там оказалось пусто.
– Где мой телефон? – тихо спросил он.
– Понятия не имею, – ответил доктор совершенно искренне, потому что действительно не имел. Гаджет Тараканов, вероятно, оставил в куртке в гардеробе у входа, куда повесил её. Но этого, разумеется, он сейчас не мог вспомнить.
– Вы взяли мой телефон! – Тараканов сделал шаг к доктору.
– «…Начинает предъявлять обвинения в краже имущества», – невозмутимо диктовал Зубов, – «Агрессивный эпизод нарастает…»
– Прекратите это! – журналист схватился за голову. – Это черт знает что! Прихожу в клинику абсолютно здоровым человеком, а тут из меня делают сумасшедшего!
– А зачем, батенька, – мягко спросил Зубов, – здоровому человеку идти в клинику?
– За интервью! Я пришёл за интервью!
– «…Логические связи в мышлении нарушены, ответы не соответствуют вопросам…» – продолжал доктор. – Хотите воды?
– Нет!
– Напрасно. Тревожное возбуждение требует гидратации.
Тараканов сел. Поднялся. Снова опустился на стул и посмотрел на доктора с выражением человека, пытающегося нащупать логику в происходящем.
– Слушайте, – произнёс он наконец с попыткой на дипломатию, – давайте начнём сначала. Меня зовут Тараканов. Я здоров. Я журналист. Сотрудница вашей регистратуры сама предложила мне поговорить с вами. У меня диктофон. Я хотел взять у вас интервью. Можем мы нормально поговорить, без этих ваших психоаналистических штучек?
– Можем, – с готовностью согласился доктор. – Только сначала я должен завершить первичный осмотр. Это формальность. Протяните руки, посмотрим на наличие тремора.
– Нет у меня тремора!
– Ну вот и хорошо, – кивнул доктор. – «Тремора не наблюдается. Пациент агрессивно отказывается от клинического обследования…»
– Я не пациент! – в отчаянии вскричал Тараканов.
– Позвольте, – мягко заметил Зубов, – с вами не согласиться. Все мы здесь, в каком-то смысле, пациенты. Жизнь, знаете ли, это такая длинная болезнь с летальным исходом. Но это – философски. А практически – нам нужно разобраться с вашим состоянием. Позвольте, я сделаю один звонок.
С этими словами доктор Зубов достал из стола другой телефон – маленький мобильный, кнопочный, и набрал номер.
– Алло, Марина Сергеевна? Здравствуйте, это Зубов, клиника имени Земского. Мне нужна психиатрическая бригада... Да, ко мне в кабинет… Пациент самостоятельно явился, пребывает в состоянии параноидного возбуждения. Диагноз предварительно – параноидный синдром с элементами мании величия и бреда преследования. Да, желательно побыстрее, пациент беспокоится. Спасибо, жду.
Он нажал отбой и посмотрел на Тараканова с профессиональным сочувствием. Журналист в ответ взирал на доктора с выражением, которое точнее всего возможно описать словами «тихий ужас в процессе осознания».
– Вы вызвали... бригаду? – проговорил он.
– Именно так. Психиатрическую, – подтвердил Зубов. – Минут через пять будут. Вы не волнуйтесь.
– Я не волнуюсь! Я в бешенстве! Вы не можете вызвать бригаду на совершенно здорового человека!
– Определение здоровья – это прерогатива врача, – мягко поправил доктор. – Не пациента. Пациент часто не осознаёт своего состояния – это называется анозогнозия. От греческого «а» – отрицание, «нозос» – болезнь, «гносис» – знание. Незнание о своей болезни.
– Мне плевать на этот ваш греческий или как его там! Я – журналист!
– «Демонстрирует отрицание иностранных языков, – немедленно занёс в карточку Зубов, – что может являться компенсаторным механизмом…»
– Перестаньте писать обо мне! – Тараканов поднялся и навис над столом. – Слушайте, давайте договоримся. Вы меня выпускаете. Я ухожу. Никакой статьи о вашей клинике не будет. Вообще. Как будто я сюда не приходил. Договорились?
Доктор Зубов задумчиво посмотрел на него поверх очков.
– А вы, значит, предлагаете мне отказаться от медицинской помощи пациенту в обмен на отсутствие публикации? – уточнил он. – Это называется сделка с врачом. Подкуп, если угодно. «Обещает не публиковать критические материалы в обмен на освобождение, что указывает на сохранность критического мышления в части переговорных стратегий, однако...»
– Это не подкуп! Это… профессиональная этика!
– «Апеллирует к профессиональной этике, понятие о которой у пациента существенно искажено…»
– Доктор, – Тараканов сменил тактику и опустился обратно на стул, – послушайте. Я понимаю, что, может быть, был несколько невежлив по телефону. Возможно. Я должен был сначала согласовать визит с вашим руководством. Ладно. Я готов это признать. Но то, что происходит сейчас – это же... это же ненормально, согласитесь?
– Я рад, – произнёс доктор, – что вы начинаете проявлять критическое отношение к собственному поведению. Это хороший признак. Это, знаете ли, первый шаг.
– К чему первый шаг?
– К выздоровлению.
– Я здоров!
– Второй шаг труднее.
Тараканов закрыл лицо руками. В этот момент он почувствовал, что начинает понимать нечто важное о природе реальности, о журналистике и о том, почему некоторые люди, прожив долгую жизнь, так и не научились вежливо разговаривать по телефону.
– Послушайте, – произнёс он глухо, сквозь ладони. – Я готов написать хороший материал. Положительный. О вашей замечательной клинике, о прекрасных врачах. Могу даже устроить бесплатную рекламу в нескольких номерах. Мы сделаем большой материал: «Клиника имени Земского: сто лет на страже здоровья петербуржцев». Или что-нибудь в этом роде. Как вам?
Доктор Зубов опустил ручку, посмотрел на журналиста и покачал головой.
– Голубчик, – произнёс он с неподдельной теплотой, – я дал клятву Гиппократу. Долг есть долг. Выпустить вас отсюда без надлежащей медицинской помощи я не могу – это противоречит профессиональной этике. Той самой, о которой вы только что говорили.
– Но я здоров!
– Это мы ещё посмотрим. – Доктор поднялся. – Бригада прибудет довольно скоро. А я, с вашего позволения, выпью кофе, у меня перерыв. Посидите пока, подумайте о жизни. Это, знаете ли, иногда полезно, особенно в вашем возрасте и при вашей профессии.
Зубов достал из ящика стола термос, налил в крышку кофе и вышел через дверь в задней стене кабинета – ту самую, о существовании которой Тараканов не подозревал. Щёлкнул замок. Оставшись один, журналист оказался в относительной тишине. За окном плыли октябрьские тучи над крышами. Из-за стены доносились отдалённые звуки поликлинической жизни: чьи-то шаги, голос медсестры, вызывающей пациента, скрип кушетки.
Он осмотрел кабинет. Шкаф с медицинскими книгами – Крепелин, Снежневский, МКБ-10, несколько учебников с потрёпанными корешками. Дипломы на стене – Зубов окончил Первый медицинский в Москве, потом ординатуру в Петербурге, потом ещё что-то в Вене. Фотография – молодой Зубов с группой коллег, надпись по-немецки. Цветок на подоконнике – суккулент, явно переживший многое.
Тараканов поднялся, подошёл к столу и посмотрел на карточку, в которой Зубов делал записи. Почерк был мелкий, но разборчивый. Он пробежал глазами. «Параноидный синдром эндогенно-процессуального генеза. Мания величия. Бред преследования. Агрессивные эпизоды. Нарушения критики. Предварительный диагноз...»
Рядом с карточкой лежала записка на листке с фирменным бланком клиники имени Земского. Тараканов взял её. Прочитал. «Уважаемый Николай Петрович! Сегодня к вам явится некий нахальный корреспондент. Будьте так любезны, промойте ему мозги и постарайтесь объяснить, что такое учтивость. Доктор Э.Р. Печерская. (подпись)»
Он перечитал ещё раз. Потом сел, встал, прошёлся в кабинету и медленно опустился на кушетку, задумался. О своём утреннем звонке. О том, как именно он разговаривал с медсестрой из регистратуры. О «промывке мозгов» и скандале, который собирался устроить совершенно незнакомым людям только потому, что это хорошо продаётся.
Мысли текли медленно и были не очень приятными. Дверь в задней стене открылась. Вошёл доктор Зубов с пустой крышкой от термоса в руке.
– Ну-с, – произнёс он, – как вы себя чувствуете?
– Послушайте, – сказал Тараканов. Голос у него был другой – тише и без прежней петушиной интонации. – Я прочитал записку.
– Какую записку? – Зубов посмотрел на стол. Поднял бровь. – Ах, эту. М-да. Небрежность с моей стороны – оставил на виду.
– Значит, вы знали с самого начала, что я журналист.
– Разумеется.
– И никакой психиатрической бригады не вызывали.
– Нет, – согласился Зубов. – Вызывал. Но уже отменил – пока пил кофе. Сказал Марине Сергеевне, что ситуация нормализовалась.
Тараканов помолчал.
– Значит, весь этот... спектакль... – начал он.
– Небольшой педагогический эксперимент, – поправил доктор. – Ничего личного. Эллина Родионовна просила объяснить вам, что такое учтивость. Я объяснил – своим методом. В конце концов, я психиатр. У меня свои инструменты.
– И что – вы часто так... объясняете?
– Только в особых случаях, – улыбнулся Зубов. – Когда человек приходит с намерением нагрубить и напугать, а уходит подумав. В этом, собственно, и заключается психотерапия в самом широком смысле: изменить перспективу. Помочь человеку увидеть ситуацию с другой стороны.
Тараканов некоторое время смотрел на доктора. Потом сказал:
– Значит, это была... терапия?
– Своего рода, – пожал плечами Зубов.
– И я, выходит, был... пациентом?
– Ну что вы, – покачал головой доктор. – Журналистом, которому было полезно провести полчаса в роли пациента. Разные перспективы, знаете ли, развивают эмпатию.
– Это вы вежливо называете «развитием эмпатии»?
– А вы как бы назвали?
Тараканов открыл рот и закрыл.
– Промывкой мозгов, – сказал он наконец – и неожиданно для себя улыбнулся.
Доктор Зубов налил стакан воды из графина и поставил перед журналистом.
– Ну что ж, – произнёс он, усаживаясь напротив, – раз уж вы всё равно здесь и вам нужно интервью – давайте поговорим. По-настоящему.
Тараканов достал диктофон. Посмотрел на него. Убрал обратно в рюкзак. Достал блокнот и ручку.
– Лучше так, – объяснил он. – Как-то... честнее.
– Согласен, – кивнул доктор.
Разговор, который последовал, продолжался почти два часа. Зубов говорил о психиатрии так, как говорят о ней только люди, посвятившие ей жизнь и успевшие при этом сохранить способность удивляться. О том, как менялось понимание нормы – от эпохи к эпохе, от учебника к учебнику, от пациента к пациенту. О границе между эксцентричностью и болезнью, которая часто определяется не медицинскими критериями, а социальными. О том, что люди, которых называют сумасшедшими, нередко видят мир точнее тех, кто их так называет, – просто видят иначе.
Тараканов писал не останавливаясь. Временами задавал вопросы – уже совсем другие, не те, которые заготовил утром: не про очереди и не про мыло в туалете.
– Как вы выбрали психиатрию? – спросил он где-то посередине разговора.
Зубов подумал.
– Психиатрия выбрала меня, – ответил он. – Я хотел стать хирургом. Но на третьем курсе прошёл практику в психиатрическом отделении и понял, что это... сложнее. Хирург работает с телом, которое в основном одинаково устроено у всех. Психиатр работает с миром каждого конкретного человека. Это каждый раз другой мир. Никогда не надоедает.
– А сегодня? – Тараканов кивнул на дверь кабинета. – Это тоже был отдельный мир?
– Не без интересных черт, – согласился доктор с серьёзным видом. – Вы, если не возражаете, пишите потом честно. Это производительнее.
– Постараюсь.
– Не постараюсь. Сделайте. Это разные слова.
Тараканов посмотрел на него и впервые за всё время визита засмеялся.
– Вы всегда так разговариваете?
– С коллегами – нет. С пациентами – да. – Зубов чуть помолчал. – С журналистами – когда как.
– Я могу поговорить с Эллиной Родионовной? – спросил Тараканов, когда они поднялись прощаться.
– Полагаю, она будет рада, – сказал Зубов. – Запишитесь через регистратуру. Думаю, теперь разговор получится другой.
– Абсолютно, – согласился Тараканов.
Они пожали друг другу руки.
– Кстати, – произнёс доктор, – бригаду я в итоге действительно не вызывал. На всякий случай уточняю.
– Я уже понял, – кивнул журналист. – Но всё равно неприятно было.
– В этом и смысл, – ответил Зубов.
***
Статья Геннадия Тараканова вышла через две недели в рубрике «Люди города». Она называлась «Другая сторона нормы» и честно, сложно и без скандала рассказывала о работе психиатрического отделения клиники имени Земского. В ней был большой раздел об истории учреждения, интервью с Николаем Петровичем Зубовым и несколько абзацев – весьма ярких – о встрече с хирургом Эллиной Родионовной Печерской, которую Тараканов в итоге всё же поймал в её кабинете в один из ближайших дней.
Она приняла журналиста без лишних слов, предложила чай и разговаривала с ним сорок минут – спокойно, обстоятельно, без пресс-релизов и заготовленных ответов. Про очереди и мыло в туалете тоже поговорили – куда без этого. Клиника имени Земского – живое учреждение, не музей, и проблем у неё хватало. Но это был уже другой разговор.
Статья получила несколько читательских наград – не за скандал, а за то, что люди, судя по комментариям, узнавали в ней что-то настоящее. Редакция была слегка озадачена: материал без разоблачений вдруг оказался популярнее, чем привычная «желтуха». Тараканов прочитал комментарии, подумал и написал следующий материал – о доме престарелых на Васильевском. Тоже честный. Тоже без истерики. Это оказалось значительно труднее, но зато потом было не стыдно.
Марина Сергеевна Кологривова дочитала-таки свой детектив на следующий день после визита корреспондента, в обеденный перерыв. Разгадка оказалась неожиданной. Доктор Зубов поставил суккулент поближе к свету – осень в Петербурге длинная, и растениям нужна забота. Как и людям, если они готовы к этому.