Дарья Десса. Авторские рассказы
Глава 26. Мозгомойка. Часть 2
Геннадий Осипович Тараканов, по-простому Таракан, был молодым человеком двадцати девяти лет, с той породой лица, которую в народе называют «хитрованская»: чуть выдвинутый вперёд подбородок, прищуренные глаза, уголки рта, натренированные на кривую усмешку. Он носил куртку с надписью на спине на плохом английском, джинсы с намеренными дырами и рюкзак, из боковых карманов которого торчали диктофон и свёрнутый блокнот – атрибуты профессии, демонстрируемые с тем же расчётом, с каким другие «ненароком» показывают дорогие часы.
В журналистику он пришёл три года назад из блогеров – не потому, что хотел говорить правду миру, а потому что информация, произносимая с правильной интонацией, хорошо продаётся. За три года он написал материалы о недобросовестном ремонте в одном ЖЭКе, о просроченных сосисках в трёх магазинах и о том, что в парке Победы фонтан включают на три недели позже, чем обещано.
Материалы набирали много просмотров – читатель любит негодовать, особенно если для этого не нужно ничего делать самому и можно оставаться домашним «диванным» экспертом, который, подобно мастеру Виктору Полесову из «Двенадцати стульев», только критиковать и советы раздавать умеет.
Клиника имени Земского была для Таракана лакомым объектом. Медицина – тема беспроигрышная: здесь всегда найдётся чему возмутиться, а раззадоренный читатель – это просмотры, просмотры – это деньги редакции, деньги редакции – это его гонорар. Логика безупречная. К тому же существовал еще один вариант: договориться с объектом критики посредством шантажа, чтобы он дал денег, и материал вышел менее острым или даже совсем не острым.
Бывший блогер поднялся по ступеням, с трудом открыл тяжёлую пластиковую дверь (доводчик на ней оказался туговат) – и подумал, что про двери тоже можно написать: «Пожилые посетители не в состоянии открыть вход в клинику». Хороший подзаголовок. Он достал блокнот и записал.
– Здравствуйте, – обратился он к женщине за стойкой регистратуры. Она смотрела на него с таким спокойствием, которое бывает только у людей, окончательно принявших мир таким, какой он есть. – Я Тараканов, журналист. Звонил утром.
– Добрый день, – отозвалась Марина Сергеевна. – Вас ждали. К сожалению, сам главврач сегодня не сможет с вами встретиться – он задержится до вечера в Комитете по здравоохранению.
– Так я и знал! – Тараканов немедленно вытащил диктофон. – Это уже для записи: главный врач клиники имени Земского уклоняется от встречи с прессой.
– Не уклоняется, а находится на внеплановом совещании, – поправила его медсестра без малейшего раздражения. – Однако если вас интересует интервью с кем-то из наших специалистов – это вполне возможно. Могу предложить побеседовать с нашим психиатром. Николай Петрович Зубов – человек незаурядный, опытнейший специалист. Гарантирую: скучно не будет.
– Психиатр! – Тараканов оценил иронию момента. – Это называется намёк? Меня отправляют к психиатру?
– Вас направляют к специалисту, который лучше других разбирается в человеческой природе, – невозмутимо ответила Марина Сергеевна. – К тому же, в данный момент он единственный из врачей, у кого есть окно в расписании.
Медсестра не стала говорить визитеру о том, что совсем недавно этого окна не было, и его бы не случилось, если бы не просьба главного врача, обращенная к доктору Печерской, которая сумела уговорить Зубова встретиться с журналистом. Осип Маркович понимал, что если он сам попросит Николая Петровича, тот скорее всего откажется, но обаятельная Эллина Родионовна была способна на многое.
Журналист поразмыслил секунду. Психиатр – это даже лучше. «Заглянуть в голову врачу, который заглядывает в головы – чем не интрига для читателя?» – подумал он.
– Годится, – согласился Таракан. – Ведите к психиатру. И заголовок готов: «Промывка мозгов» – разворот о психиатрической службе клиники. Неплохо?
– Весьма, – сказала Марина Сергеевна с равнодушным выражением лица. Как и подавляющее большинство людей с разумным взглядом на мир, она относилась к представителям так называемой четвертой власти весьма негативно, потому что прекрасно знала: их настоящее искусство заключается не в том, чтобы грамотно преподносить информацию, а убедительно врать.
***
Николай Петрович Зубов был врачом-психиатром с тридцатилетним стажем, и внешность у него была соответствующая: небольшой, аккуратный, с лысиной, отполированной временем до состояния зеркальной поверхности, и с глазами, смотревшими на собеседника с таким спокойным вниманием, которое у непривычного человека вызывало желание немедленно признаться в чём-нибудь, даже если исповедоваться было преимущественно не в чем.
Двадцать лет назад, в начале своей карьеры, Зубов был убеждён, что люди делятся на больных и здоровых. Пятнадцать лет назад он пришёл к выводу, что граница между этими категориями условна. Десять лет назад понял, что большинство так называемых здоровых находятся по эту сторону условной черты исключительно по административным причинам. А в последние пять лет и вовсе перестал придавать этому вопросу принципиальное значение.
Когда к нему обратилась с неожиданной просьбой, доктор Печерская, Николай Петрович поначалу хотел ей отказать. Он, как и медсестра Марина Сергеевна, терпеть не мог журналистов и особенно блогеров, поскольку, если первые имели хотя бы профессиональное образование, то вторые лишь мнили себя журналистами. С тем же успехом любой, кто умеет держать в руках шприц, может считать себя способным умело ставить уколы.
Однако, пораздумав, доктор Зубов решил все-таки не отказываться. В какой-то степени ему даже стало самому интересно, что за фрукт такой этот Таракан. О том, что у журналиста такое прозвище, он выяснил, почитав его материалы в интернете и комментарии к ним. Согласившись, Николай Петрович повернул ключ в замке изнутри и сел за стол, открыв перед собой чистую карточку амбулаторного больного.
В дверь постучали.
– Войдите.
Вошёл молодой человек с диктофоном в одной руке и рюкзаком в другой. Бросил ухмыляющийся взгляд на табличку «Психиатр», на доктора, на кабинет.
– Добрый день, – сказал он. – Я Тараканов, корреспондент «Петербургских известий». Мне сказали, что могу поговорить с вами.
– Да-да, конечно. Здравствуйте, присаживайтесь, – произнёс доктор тёплым, чуть покровительственным голосом, которым привык обращаться к пациентам.
Пока журналист устраивался на стуле, Зубов встал, повернул ключ в замке и опустил его в карман халата – движением настолько привычным и незаметным, что Тараканов не сразу сообразил, что именно произошло.
– Это, простите... вы зачем нас закрыли? – спросил он.
– Исключительно для вашей безопасности, – объяснил доктор, возвращаясь к столу. – У нас периодически бывают случаи, когда пациенты с нарушениями поведения врываются в кабинет. Случались неприятные инциденты. Так что это – стандартная процедура. Ну-с, голубчик, на что жалуетесь?
– Собственно, ни на что, – слегка опешил Тараканов. – Я пришёл не как пациент. Я журналист, меня прислали для интервью...
– Да-да, – кивнул доктор понимающим видом. – Понимаю. Все наши пациенты, знаете ли, чувствуют себя совершенно здоровыми. Это, если угодно, один из симптомов. «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума», как писал Пушкин. Замечательные, кстати, строки. Вы на учёте где-нибудь состоите?
– Что? На каком учёте? – Тараканов почувствовал лёгкое беспокойство – то самое, которое возникает, когда разговор начинает идти не туда. – Вас что, не предупредили, кто я такой?
Доктор Зубов посмотрел на него с мягкой задумчивостью, взял ручку и что-то написал в карточке. Написал вслух:
– «Пациент уклоняется от прямых ответов. Убеждён, что о его приходе кто-то заранее сообщил персоналу. Считает, что окружающие должны знать о нём нечто, что им не сообщили. Признаки паранойяльной настороженности...»
– Вы это пишете обо мне?! – Тараканов привстал. – Я не пациент! Я журналист! Я пришёл брать у вас интервью!
– «...Отрицает болезнь, – продолжал диктовать сам себе Зубов, не поднимая головы, – категорически настаивает на своей профессиональной принадлежности, называет себя журналистом. Лёгкая двигательная возбуждённость...» – присядьте, пожалуйста, – добавил он уже другим тоном, – вот так, хорошо. Давно ли вы себя так чувствуете?
– Я прекрасно себя чувствую! – воскликнул корреспондент. – Я член Союза журналистов Санкт-Петербурга! У меня пресс-удостоверение!
– «...Утверждает, что состоит в некой организации, именуемой союзом. Предъявляет документы как подтверждение своей версии о себе, – продолжал скрипеть перо, – что может указывать на попытки самолегитимизации через внешние атрибуты...»
– Это что происходит?! – Тараканов оглянулся на дверь, но та была заперта. – Вы вообще слышите меня? Я – журналист! Меня прислали сюда писать статью!
– «Настаивает, что его “прислали”, – доктор на секунду поднял глаза, – но не уточняет, откуда. Возможно, имеется в виду внешняя инстанция символического характера...»
– Из редакции! Из редакции меня прислали! – заорал журналист.
– А, из редакции, – доктор удовлетворённо кивнул, как будто это что-то прояснило. – Понятно. А с НЛО давно виделись?
Тараканов замолчал. Это был такой вопрос, после которого несколько секунд молчишь в любом случае.
– Что?.. – наконец выдохнул он.
– Спрашиваю, имели ли место контакты с неопознанными летающими объектами, – терпеливо повторил Зубов. – Иногда пациенты об этом умалчивают, считая, что это звучит неправдоподобно. Но здесь не нужно стесняться, у нас сугубо профессиональный разговор.
– У вас, может, и профессиональный, – Тараканов начал говорить тихо и отчётливо, пытаясь сохранить рассудок. – Но я пришёл сюда в качестве журналиста. Меня зовут Геннадий Осипович Тараканов. Я работаю в газете «Петербургские известия». Я позвонил сегодня утром и предупредил о своём визите. Я здоров.
– Ну конечно, ну конечно, – успокаивающе кивал доктор. – «Пациент демонстрирует развёрнутую самопрезентацию с упором на социальный статус и профессиональную принадлежность. Настаивает на нормативности своего состояния». Голоса, кстати, слышите? Не сейчас, вообще? Периодически, может быть?
– Никаких голосов я не слышу! – Тараканов хлопнул рукой по столу. – Это вы, кажется, слышите голоса – собственные, которые что-то там диктуют!
Доктор Зубов опустил ручку и посмотрел на пациента с мягкой грустью.
– Это называется проекция, – объяснил он. – Вы приписываете врачу то, что в действительности переживаете сами. Распространённый защитный механизм. Ничего страшного. – Он сделал паузу и добавил: – Вы сказали, что я сумасшедший?
– Я этого не говорил!
– «...В какой-то момент заявил, что врач сам не в своём уме, – доктор снова взял ручку, – что является классическим примером обратной проекции и свидетельствует о…»
– Немедленно выпустите меня из этого кабинета! – Тараканов вскочил и направился к двери. Подергал за ручку, но вспомнил, что ключ лежит в кармане у врача.