В архиве Тверской духовной семинарии лежит ведомость 1838 года. В ней одна строчка перечёркнута дважды. Бывшая фамилия ученика: Орлов. Новая, выведенная теми же чернилами: Гиблов. Подпись ректора. Печать. Снизу пометка писаря: за нерадение и пьянство.
Четырнадцатилетний Иван приехал в семинарию из села с одной фамилией, а уехал с другой. Он не подписывал прошения. Его не спрашивали. Архиерей решил, и решение стало паспортным.
Это не курьёз. Это рабочий механизм, существовавший в Российской империи почти двести лет.
Семинарская педагогика: фамилия как оценка в журнале
В духовных училищах фамилию могли дать, отнять и поменять. Поповичи приходили учиться часто без устойчивой фамилии вовсе: батюшку в селе звали по имени и отцу, дети наследовали то же. В семинарии бухгалтерия требовала чёткости, и каждому при поступлении вписывали фамилию.
По наблюдениям Бориса Унбегауна, описавшего эту практику в книге «Русские фамилии», семинарская традиция работала по простой логике: фамилия отражала статус ученика в глазах начальства.
Хорошему ученику доставались имена с латинским или греческим достоинством: Сперанский (от spes, надежда), Беневоленский, Магистров, Палладин. За посредственное поведение писали нейтральные: Смирнов, Тихомиров. За провинности шли обидные: Гиблов, Глупов, Тупицын, Грехов.
Некоторые из этих фамилий звучат сегодня дико, но в XIX веке они аккуратно вписывались в метрические книги, в военные билеты, в венчальные документы. И передавались детям.
Когда помещик играл в Адама
С крепостными было по-другому, но логика похожая. Фамилию крестьянину давал тот, кто его учитывал: помещик, староста, чиновник при ревизии. И давали часто не нейтральное прозвище.
Сергей Веселовский в «Ономастиконе» фиксирует среди крестьянских прозвищ XV–XVII веков целый ряд таких, что иначе как клеймом не назовёшь: Дурак, Негодяй, Беспута, Голяк, Шелудяк, Заморыш, Кривой. Прозвище приклеивалось от соседей или от барина, и в писцовой книге оказывалось рядом с именем как идентификатор.
В XIX веке, когда крестьян массово офамиливали по результатам ревизий, эти прозвища нередко превращались в официальные фамилии. Дураков, Негодяев, Косоруков, Безбородов, Хромов: реальные записи в посемейных списках, а не художественная литература.
И вот вопрос: чувствовал ли крестьянин, ставший Дураковым, что с ним произошло?
Что чувствовал предок и почему он молчал
Скорее всего, ничего особенного. В деревне его и так называли Дураком, с детства, с первого случая, когда уронил телегу или просто отстал от сверстников. Прозвище было его частью раньше, чем чиновник его записал. Удар наносила не запись, а появление наследников.
Сын крестьянина Петра Дуракова рождался уже с этим именем. Внук тоже. Через три поколения никто не помнил, за что прозвали прадеда. Но фамилия осталась.
В этом и состоит особая природа клейма-фамилии: она бьёт не по тому, на ком записана. Она бьёт по тем, кто ещё не родился.
Подкидыши: фамилия из воздуха
Был и третий путь, по которому фамилия-клеймо попадала в документы. Императорский воспитательный дом, открытый в Москве в 1764 году по инициативе Ивана Бецкого, принимал тысячи младенцев в год. Большинство приносили незаконнорожденными. Каждому ребёнку нужно было присвоить фамилию.
Способов было несколько. Иногда давали фамилию по святому того дня, когда младенца приняли. Иногда по жертвователю, чьим именем был назван конкретный приют. Часто придумывали нейтральные, даже с добрым пожеланием: Богданов, Найдёнов, Надеждин. А иногда — словно ставили клеймо: Безродный, Безымянный, Бесприютный.
Документы воспитательных домов сохранились частично, и в них видно: чиновник, придумывавший фамилию, не всегда заботился о судьбе ребёнка. Ему нужно было заполнить графу.
Ребёнок вырастал, шёл в солдаты или в подмастерья, женился, заводил детей. И его клеймо «Безродный» становилось семейным.
Можно ли было его смыть
Теоретически да. Прошение о перемене фамилии подавалось в Правительствующий сенат. До 1850-х годов это была долгая и дорогая процедура: сбор документов от приходского священника и местной управы, рассмотрение в губернском правлении, окончательное решение в Сенате. Пошлина оказывалась ощутимой для мещанина и неподъёмной для крестьянина.
В 1850-х процедура упростилась, но не настолько, чтобы стать массовой. По данным журнала Министерства юстиции, в 1880-е годы по всей империи ежегодно удовлетворялось около двухсот таких прошений. На сто двадцать миллионов населения.
Большинство просто жили с тем, что было. Кто-то начинал писать фамилию иначе. Дурак превращался в Дуракова, потом в Дурова. Через два поколения никто уже не помнил, как было записано первоначально.
Что осталось в наших паспортах
Если в вашей семейной фамилии есть корень, который сегодня звучит грубо или нелепо, вряд ли стоит думать, что предок был именно таким, как этот корень. История говорит обратное: крестьянина с фамилией Дураков скорее всего звали Дураком соседи, в шутку или в обиду, и ни в одном документе он сам этого слова не выбирал.
Тверской семинарист Гиблов, став священником где-нибудь в уездном городе, прожил всю жизнь под этой фамилией и передал её сыновьям. Сыновья, возможно, в семинарию уже не пошли. Стали учителями, врачами, инженерами. Но фамилия осталась.
Фамилия не есть зеркало предка. Это след того момента, когда власть встретилась с ним лицом к лицу и записала, что увидела. Иногда нейтрально. Иногда с любопытством. А иногда с жестокостью, которую сегодня никто уже не помнит.
Но которая всё ещё в наших документах.