Фамильный след

Список был написан химическим карандашом на серой бумаге, и фамилии в нём шли не по алфавиту, а по порядку погрузки в вагон. Двадцать третьим значился Ратманов С.П., бывший земский врач Костромской губернии. Двадцать четвёртым, через жирную чернильную черту, Ефим Дорохов, бывший кулак из-под Вятки. Конвойный, заполнявший список, не поставил между ними даже точки. Просто следующая строка. И эта случайность определила, кому с кем спать на нарах. Ратманов узнал о своём соседе раньше, чем увидел его лицо...

Пирог остывал на столе, и корочка его потрескивала так тихо, что слышно было только в те секунды, когда гости замолкали, чтобы выпить. Гость приехал из Москвы. Фамилия его в этой истории не важна. Важно то, что он отложил вилку, промокнул губы салфеткой и сказал хозяину дома: – Кто у вас готовит? Хозяин, Пётр Дмитриевич, помещик средней руки из-под Тулы, не сразу понял вопрос. Он переспросил. Гость повторил. – Кухарка, – ответил Пётр Дмитриевич и потянулся к графину. На этом разговор о кухарке закончился...

Простыня пахла хлоркой и чужим потом. Клавдия сидела на ступеньке между вторым и третьим этажом, прижимая к животу узелок с чистой пелёнкой, и считала схватки по ударам сердца, потому что часов у неё не было. Роддом на улице Свердлова принимал рожениц со всего Автозаводского района. В коридорах стояли раскладушки. На раскладушках лежали женщины. Между раскладушками ходили санитарки с вёдрами, и вода в вёдрах была розовой. Клавдии было двадцать шесть лет. Невысокая, с широкими запястьями и тёмными кругами под глазами, какие бывают у женщин, которые работают на двух сменах...

Бинт на левом запястье она перевязывала сама, привычно, зубами затягивая узел. Бинт был серый от стирки, а палец на спусковом крючке уже не дрожал. Это был июнь сорок четвёртого. Белорусский фронт. Участок под Рогачёвым, где линия обороны проходила через болотистый перелесок, а немецкие позиции начинались за насыпью железнодорожного полотна. Надежда Кольцова лежала в ячейке с четырёх утра. Земля пахла торфом и прелым деревом, и этот запах она будет помнить дольше, чем лица. Ей было двадцать три....

Бумага пахла чужим. Не ладаном, не воском, не тем сухим теплом монастырской кельи, а чем-то казённым, типографским, и ещё немного апельсиновой коркой, потому что чиновник ел апельсин, пока заполнял графы. Варвара стояла у окна британской канцелярии на Яффской улице и смотрела, как писарь выводит её имя латиницей. Буквы ложились незнакомо. Она не могла прочесть собственное имя. *** В Иерусалим она приехала осенью тринадцатого года. Из Курской губернии, из Суджанского уезда, через Одессу пароходом до Яффы, потом подводой в гору...

Карточка лежала между страниц. Плотная, пожелтевшая, с ровным почерком, который Андрей узнал бы где угодно, потому что так учили писать в гимназиях, а он в гимназии не учился. Он поднял её к окну. Свет был мутный, мартовский. Чернила не выцвели. На карточке значилось: «Герцен. Былое и думы. Том II. Читано в декабре 1916 г.» И ниже, тем же почерком, мельче: «Перечитать главу о Вятке». Андрей положил карточку на стол. Стол был дубовый, тяжёлый. На углу виднелось чернильное пятно, въевшееся в дерево так глубоко, что никакая тряпка его не взяла бы...

Самовар был тёплый. Его забрали первым. Нюра запомнила это не потому, что самовар был дорогой. Он не был дорогой. Медный, с вмятиной на боку, с краником, который подтекал, если не прижать тряпкой. Но утром мать вскипятила воду, и бок ещё не остыл, когда человек в полушубке взял его за ручки и вынес на крыльцо. Это было в феврале тридцать первого. Село Берёзовка, Нарымский край, Западная Сибирь. Мороз стоял такой, что колодезная вода замерзала в ведре, пока несёшь до дома. Нюре шёл двенадцатый год...

Свеча догорала криво, наклонившись влево, и воск натекал на глиняное блюдце неровной горкой. Отец Серафим смотрел на этот наплыв и думал, что руки у него сегодня не слушаются, потому что даже свечу вставил косо. Ему было семьдесят три. Или семьдесят четыре. В монастырских книгах Покровской обители год рождения записали дважды и оба раза по-разному. Он давно перестал уточнять. Утро в Суздале в ноябре начиналось с темноты. Не с рассвета, не с колокола, а именно с темноты, густой и сырой, которая заползала под дверь кельи вместе с холодом от каменного пола...

Свидетельство о рождении пахло свежей канцелярской краской, хотя выдали его полтора года назад. Тамара держала его двумя пальцами за угол, будто боялась размазать буквы. В коридоре яслей на улице Чапаева было холодно. Не зимний холод, а тот, который бывает в учреждениях ранней осенью: отопление ещё не дали, а стены уже остыли. Тамара сидела на деревянной скамье третий час. Колька спал у неё на руках, уткнувшись горячим лбом в ключицу. Ему было год и восемь месяцев. Он весил как мешок картошки, и руки немели, но переложить его было некуда...

Словарь лежал на краю стола, корешком к стене. Потрёпанный, с загнутыми углами, он пах сыростью и чужим табаком. Яков каждое утро клал его на одно и то же место, хотя давно не открывал. В подвале было холодно. Не так, как наверху, где ветер сдирал кожу с лица, а иначе. Тут холод стоял, как вода в яме. Он пропитывал шинель, забирался под гимнастёрку, оседал на пальцах. Печка-буржуйка грела только того, кто сидел вплотную. Яков сидел в трёх шагах от неё. Каждый день ему приводили пленных. Он переводил...

Футляр стоял на стуле у служебного входа, прислонённый к стене так, чтобы не задели. Сергей каждый вечер ставил его одинаково, замком к себе, и каждый вечер проверял: не сдвинули ли. Ресторан «Модерн» на Китайской улице открывался в семь. К половине восьмого зал наполнялся гулом, звяканьем посуды, запахом чеснока и кунжутного масла, который перебивал всё. Сергей привык. За полтора года в Харбине он привык ко многому: к влажной жаре, к тому, что русская речь на улице звучит громче китайской, к тому, что его фамилию здесь никто не выговаривает правильно...