— На колени встанешь, дрянь! Тогда, может, и пустим, — голос Анатолия прозвучал глухо, но празднично, будто он объявил о повышении.
Маруся поставила пакеты на бетон. В висках стучало. Из-за двери долбил второй голос — свекрови, густой, как замазка:
— Слышала, Мария? В моём доме так себя не ведут.
Пальцы сами нащупали в потайном кармане паспорт и сложенное свидетельство. Квартира — её, куплена до свадьбы. Анатолий — просто прописан. Свекровь — бессрочная гостья, три года по капле превращавшаяся в хозяйку. «На колени…» — она мысленно попробовала это слово на вкус и ощутила не страх, а лёд.
Она набрала полицию, потом слесаря.
За дверью поначалу праздновали. Думали — ревёт, умоляет. Свекровь даже подбодрила сына: «Шелковая станет, вот увидишь». Но через двадцать минут на площадку поднялись участковый и сержант. Ещё через десять — слесарь с чемоданчиком.
— Произвол! — взвизгнула Нина Петровна. — Частная собственность!
Участковый попросил документы. Маруся протянула папку. Свидетельство. Квитанции. Договор с датой. Полицейский вернул бумаги:
— Хозяйку впускать отказываетесь?
Анатолий залепетал про уважение к матери, но замок уже хрустнул. Дверь подалась. В нос шибануло корвалолом и лимонным освежителем — запахом чужого гнезда. Маруся шагнула через порог, не глядя на них.
— Это моя квартира. Вы — гости, забывшие про приличия, — сказала тихо, но участковый перестал шуршать протоколом. — Освобождайте в двадцать четыре часа. Через сутки пишу заявление об удержании имущества.
— Ты нас выгоняешь? — свекровь схватилась за сердце. — Сыночка на мороз?
— У сыночка однушка на Заречной. Которую вы так нахваливали. Вот там и наводите порядки. Ключ — на тумбочку.
Нина Петровна швыряла в узелок первые попавшиеся тряпки. Анатолий пытался поймать взгляд жены, но Маруся уже гремела чайником в кухне. Стояла у окна, смотрела на голый тополь. Когда за ними хлопнула дверь, дом отозвался низким гудением труб — будто выдохнул.
Она вымыла пол, выбросила чужие объедки, убрала забытый платок. Села в кресло с кружкой ромашки. Впервые за долгое время — никакой вины. Только простор внутри, как в комнате, откуда вынесли лишнюю мебель.
Около одиннадцати в дверь позвонили. В глазок — Анатолий стоял на коленях. Один. Щетина, красные глаза. Теребил связку ключей.
— Марусь, открой… Я идиот. Всю ночь простою. Только не гони.
Раньше внутри бы надорвалось, а теперь — ничего. Тишина, чистая и звонкая, как первый лёд на луже. Она выключила свет, легла. Слышала сквозь сон, как он переминается, как шепчет что-то сиплое.
На рассвете отперла. Он вздрогнул, попытался встать — не смог. Она посмотрела без злорадства:
— Встань. Колени тут никому не нужны.
Он поднялся, протянул ключи. Она взяла и вдруг спросила:
— Кофе?
Он замер, как громом оглушённый. Маруся развернулась к плите. Сыпанула в турку две ложки — себе и ему. Не из жалости. Просто захотелось.
Кофе закипал. На телефоне высветилось сообщение: «Мария, доброе утро. Адвокат Нины Петровны. В связи с незаконными действиями…»
Она прочитала, помешала кофе, пододвинула сахарницу Анатолию:
— Твоя мама хочет судиться. Мой адвокат ждал этого год. Так что пей. Настоящее только начинается.
Он взял чашку дрожащей рукой. Маруся подошла к окну. Тополь во дворе, ещё вчера голый, сегодня набух почками. Весна, что ли. Или показалось.