Рассказ. Глава 5.
Жара стояла и в августе.
Вернее, она не стояла — она лежала на земле, как тяжёлый зверь, придавив высохшие поля, выпив реку до звонкой мели, оставив от леса одну тоску. Листья на берёзах скручивались в трубочки, осины дрожали без ветра, а по ночам за болотом горело зарево — не пожар, а отблески далёких зарниц, сухих и без громких.
В такие ночи Аким не спал.
Он лежал на полатях, смотрел в потолок и слушал, как дышит дом. Скрип половиц, вздохи матери, кашель отца — всё это сливалось в один тягучий звук, похожий на стон.
А за окном, где-то за деревней, жила Анна.
И эта мысль не давала покоя.
******
Федька после драки затаился.
Он не подходил, не заговаривал, а когда они встречались на улице — отводил глаза. Но деревенские мальчишки — они как псы: чуют кровь за версту. И хотя Егорка молчал, а другие парни не лезли, по деревне всё равно поползли слухи.
— Слышала? У Вяльцевых-то Аким с Федькой подрались.
— Да из-за чего?
— А кто ж их разберёт. Говорят, из-за бабы какой-то.
— Из-за бабы? Ему же четырнадцать всего.
— Четырнадцать — не четырнадцать, а вон какой лось вымахал.
И кровь, она своё возьмёт.
Разговоры эти доходили до Фёклы, но она молчала. Только смотрела на сына внимательнее обычного — тем своим взглядом, который видит всё, но не спешит спрашивать.
*****
Встречи с Анной не прекратились.
Они стали осторожнее — Аким приходил к стогу не днём, а под вечер, когда тени удлинялись и деревня погружалась в летнюю полудрёму.
Анна приносила еду, они ели молча, потом лежали в сене — и Аким уже не торопился.
Он учился чувствовать её тело, её дыхание, её тихие стоны, которые она прятала в его плечо.
— Ты изменился, — сказала она однажды, проведя пальцем по его скуле, где ещё желтел синяк.
— В каком смысле?
— Перестал дрожать. Раньше как заяц трясся, а теперь — мужик. Настоящий.
— А ты откуда знаешь, какой он — настоящий? — спросил Аким грубовато, сам удивившись своей смелости.
Анна усмехнулась:
— У меня муж был. До войны. Настоящий.
Только война его сделала… другим.
Или не война, а я не знаю.
Она замолчала, и в этом молчании было что-то такое, от чего Акиму стало не по себе — как будто он заглянул в щель и увидел там то, что не предназначалось чужим глазам.
— Он вернётся? — спросил он.
— Не знаю.
И уже не жду.
Она повернулась к нему, взяла его лицо в ладони, поцеловала — не как любовница, а как мать, когда хочет утешить.
— Ты не думай об этом. Он далеко.
А я — здесь.
*****
В середине августа начались первые утренники.
Роса выпадала такая густая, что трава седела к рассвету, и от земли поднимался пар — не летний, мокрый, а какой-то тревожный, предосенний.
Пахом на утренниках кашлял особенно сильно, и Фёкла заставляла его пить горячее молоко с мёдом, закутывала в шубу и не выпускала из избы.
— Сынок, — сказала она как-то Акиму.
— Ты бы сходил в лес, грибов хоть насушим.
На зиму надо. Да и отцу настой из сыроежек поможет.
Аким взял корзину, нож и ушёл.
Лес стоял тихий, притихший.
Грибов было много — подосиновики краснели под берёзами, волнушки розовели во мху, лисички желтели на полянах.
Но Аким не спешил.
Он шёл в ту сторону, где жила Анна.
Деревня её — Заречье — стояла на том берегу реки, куда можно было перейти вброд, если знать брод.
Аким знал. Он скинул сапоги, закатал порты, перешёл — вода уже холодная, ноги свело, но он не обратил внимания.
Анна жила на краю, в ветхой избёнке с покосившимся крыльцом. Огород зарос лебедой, забор местами повалился — видно, что мужицкой руки в хозяйстве не было давно.
Она вышла на стук.
— Ты? — удивилась.
— Зачем пришёл?
— Грибы собираю, — сказал Аким, хотя корзина была пуста.
— Заодно зашёл.
Анна покачала головой, но впустила.
В избе было бедно — чисто, но бедно. Образа в углу, лампадка теплится, на столе — краюха хлеба, кружка с молоком.
Ничего лишнего.
— Садись, — сказала она.
— Будешь?
— Буду.
Они сидели молча, пили молоко.
Аким оглядывал её дом — и впервые увидел Анну не как женщину из стога, а как человека, у которого нет ничего, кроме этой избы, огорода и его, Акима, который приходит украдкой.
— Тяжело тебе? — спросил он.
— А кому сейчас легко? — ответила она.
— Ты на деревню посмотри.
У кого мужья на войне — те ждут, у кого нет — те горб гнут.
А я одна.
Тошно иногда.
— А я? — спросил Аким.
— А ты — мальчик ещё, — сказала она, но без насмешки. — Хороший мальчик. Но тебе расти надо.
Ещё долго расти.
Аким хотел обидеться, но не обиделся — понимал, что она права.
****
На обратном пути, уже с корзиной, полной грибов, он встретил Федьку.
Тот стоял на мостках через реку — чинил сеть, или делал вид, что чинит. Увидел Акима, прищурился.
— Ну что, влюблённый? — спросил едко.
— Сходил к своей?
— Не твоё дело, — ответил Аким.
— А ты не кипятись. Я, между прочим, тебе добра желаю.
Хочешь, скажу, что про тебя в деревне говорят?
— Не хочу.
— А я всё равно скажу.
Говорят, ты с солдаткой связался.
И отец твой — узнает — убьёт. А мать — в гроб ляжет.
Тебе оно надо?
Аким остановился, положил корзину на землю.
— Слушай, Федька, — сказал он тихо, почти спокойно.
— Я тебя один раз ударил. Не надо лучше второго раза.
— Ты меня не испугаешь, — сказал Федька, но голос его дрогнул.
— Ты подумай, ладно?
Сам подумай. Баба она… она тебе не пара.
Ты молодой. А она — чужая жена.
И никто этого не примет.
Ни отец, ни мать, ни люди.
— Люди? — Аким усмехнулся горько.
— А мне на людей плевать.
— Пока плевать. А потом — нет.
Поверь мне, я знаю.
Федька встал, свернул сеть, забросил на плечо.
— Ты только отца пожалей.
Он больной.
От таких известий и помереть может.
И ушёл.
Аким остался на мостках, смотрел в воду.
Река была мелкая, прозрачная, на дне лежали камни, обросшие тиной. Где-то глубоко блеснула рыбка — и скрылась.
«Что мне делать?» — подумал он.
Мысль была простая, детская, но от неё никуда не деться.
Он не знал ответа.
****
Вернулся он засветло.
Фёкла сидела на завалинке, чистила картошку.
Увидела корзину с грибами, улыбнулась:
— Молодец.
А где был так долго?
— В лесу, — сказал Аким.
— Грибов много.
— А порты почему мокрые?
Через реку переходил?
— Да. Брод искал.
Фёкла глянула на него — и Аким понял, что она всё знает.
Или догадывается.
Но не спрашивает.
— Ступай в избу, — сказала она.
— Отец один.
Пахом сидел за столом, пил чай. Увидел сына, кивнул.
— Сядь, поговорить надо.
Аким сел напротив.
Сердце ёкнуло — неужели узнал?
— В город я завтра поеду, — сказал Пахом.
— Надо лекарства купить да к доктору заглянуть.
Ты поедешь со мной?
— Поеду, — ответил Аким с облегчением.
— И вот ещё что.
Мать твоя говорит, что ты за лето вытянулся, работником стал.
Пора тебе подумать о будущем.
В солдаты не скоро, но готовиться надо.
Да и хозяйство — после меня — тебе вести.
Аким молчал.
— Тятя, — сказал он тихо.
— А ты… не умрёшь?
Пахом кашлянул, вытер губы платком.
— Всё под Богом ходим.
Но покуда жив — буду работать.
А ты не хорони меня раньше времени.
Они помолчали. И в этом молчании — не враждебном, не тёплом, а просто мужском, когда слова не нужны — Аким вдруг почувствовал, что отец стал ближе. Не настолько, чтобы обнять, но настолько, чтобы не бояться.
В ту ночь ему приснился сон.
Будто идёт он по полю, а поле всё выгорело, черное, и земля трескается под ногами.
Вдали — стог, но не тот, а другой, огромный, как дом.
А из стога выходит Анна — голая, красивая, но лицо у неё чужое, незнакомое, и глаза — пустые, без зрачков.
— Иди ко мне, — говорит она.
— Я тебя жду.
Аким идёт, а земля под ногами проваливается, и он падает — глубоко, в темноту, в холод.
И просыпается в поту, с колотящимся сердцем.
За окном — звёзды, тишина, только сверчок стрекочет где-то в подполье.
— Господи, — шепчет Аким, — за что мне это?
Ответа нет.
*****
В воскресенье они поехали в город.
Пахом надел чистую рубаху, Фёкла дала им узелок с пирогами и крынкой сметаны — передать доктору, за поклон.
Зорьку запрягли в телегу, дорога просохла, снега нет, только пыль.
Ехали молча.
Аким правил, Пахом сидел рядом, кутался в старый тулуп.
Город встретил их суетой.
Люди ходили быстро, озабоченные, подводы гремели по мостовой, где-то играла шарманка.
Аким смотрел по сторонам — каменные дома, вывески, господа в шляпах, барышни в светлых платьях — всё чужое, далёкое.
Пахом отыскал доктора, отдал сметану, получил рецепт и новое лекарство — порошки, которые надо пить два раза в день.
— Доктор сказал — в горы надо, — сообщил он на обратном пути.
— На юг, к теплу. Говорит, климат здесь для меня смертельный.
— Поедешь? — спросил Аким.
— А на что? Денег нет.
Да и мать не пустит.
Они выехали за городскую заставу.
Поля тянулись без конца, пыльные, жёлтые.
Облака висели низко, и Акиму показалось — вот-вот пойдёт дождь.
Но дождь не пошёл.
— Аким, — вдруг сказал Пахом.
— А правда, что ты с солдаткой спутался?
Кровь отлила от лица.
Аким сжал вожжи так, что костяшки побелели.
— Неправда, — сказал он.
— Не ври, — Пахом смотрел прямо, без злобы, скорее устало.
— Я не слепой.
И мать твоя — не слепая.
Аким молчал.
— Что ж ты молчишь?
Совесть есть?
— Есть, — выдавил Аким.
— А коли есть — прекращай.
Это грех, сынок.
И не к добру он ведёт.
— А ты? — Аким повернулся к отцу, и в глазах его вспыхнуло что-то такое, от чего Пахом опешил.
— Ты про грехи свои думал?
Про Гришку? Про мать? Про Марью?
Пахом побелел.
Кашель подкатил к горлу, он закашлялся, схватился за грудь, задышал часто-часто.
— Прости, тятя, — Аким сразу испугался.
— Я не хотел.
— Ничего, — Пахом выдохнул, вытер губы платком.
— Ничего. Ты прав. Я грешен.
Но тебе — не желаю.
Одумайся, пока не поздно.
Дальше ехали молча.
*****
Домой вернулись затемно.
Фёкла ждала у калитки, как тогда, зимой.
Перекрестила, помогла отцу слезть с телеги.
— Есть будете? — спросила.
— Нет, — сказал Пахом.
— Я спать.
Аким завёл лошадь в конюшню, задал сена, налил воды. Зорька ткнулась мордой в плечо, заржала тихонько — будто спрашивала «что с тобой, хозяин?».
— Ничего, — ответил Аким.
— Всё нормально.
Он не пошёл в избу. Вместо этого вышел за околицу, сел на камень и долго смотрел в ту сторону, где жила Анна. Звёзды горели ярко, но луны не было, и деревня утонула в темноте.
Надо было что-то решать. Но он не знал, как.
И вдруг — далеко, на востоке — небо полыхнуло алым.
Не зарница — нет. Зарницы бывают жёлтыми или белыми, а это было красное зарево, густое, как кровь. Оно росло, захватывало горизонт, и через минуту Аким понял: пожар.
Там, где горело, было Заречье.
Продолжение следует.
Глава 6