Часть 6
Утро пришло серое, сырое, с низким небом и таким холодом, какой бывает поздней осенью после страшной ночи, когда не только тело, но и душа как будто остывает разом. В маленьком окне Агафьиной избы мутно белел день. Пахло дымом, вчерашними щами, мокрой одеждой и людьми, спавшими вповалку. Где-то за перегородкой кашлял ребёнок. На дворе сипло кукарекнул петух, будто нехотя, не по времени.
Соня проснулась не сразу.
Сначала открыла глаза и долго смотрела перед собой, не узнавая ни закопчённого потолка, ни грубой стены, ни лавки под собой. Потом память вернулась – сразу, тяжело, без пощады. Она села так резко, что полушубок сполз на пол.
– Варя…
Варенька сидела у окна на низенькой скамье. Она не спала почти всю ночь. Только под утро, может быть, задремала на несколько минут, не разжимая рук. Теперь лицо у неё было бледное, осунувшееся, под глазами легли тени, но взгляд оставался ясным и собранным.
– Я здесь, – сказала она.
Соня огляделась.
– Это… утро?
– Утро.
– А дом?
Варя помолчала.
– Не знаю.
Соня закрыла лицо руками.
Несколько минут она сидела так неподвижно. Потом плечи её дрогнули. Потом ещё раз. И вдруг слёзы, которых ночью не было – потому что ночью не до слёз, ночью надо было идти, – хлынули сразу, беспомощно, по-детски, с судорогой во всём теле.
Она плакала по дому.
По белой гостиной с опущенными шторами. По матери, звонившей из своей комнаты. По ступеням, по саду, по роялю, по книгам, по запаху нагретых летом комнат и зимних свечей. По всему, что вчера ещё было миром, а сегодня стало не то дымом, не то памятью.
Плакала по прошлому.
По себе самой – той, прежней, которая думала, что дом стоит крепко, что жизнь можно продолжать хотя бы и в бедности, но всё же по знакомому узору; той, которая ещё вчера верила, что «наших не тронут», что найдётся кто-то, кто решит, защитит, объяснит.
Варя не подошла к ней сразу.
Она сидела и ждала, пока этот первый, страшный, очищающий поток слёз пройдёт сам. Только когда Соня начала задыхаться, сбиваясь, Варя встала, налила ей воды в жестяную кружку и подала.
Соня взяла обеими руками. Пальцы у неё были всё ещё в тёмных следах золы, въевшейся в кожу. Она посмотрела на эти руки, и слёзы пошли снова.
– Это мои руки? – сказала тихо с каким-то детским ужасом.
– Отмоются, – сказала Варенька.
Но обе знали, что речь не о саже.
Соня выпила немного воды, поставила кружку на лавку и тихо проговорила:
– Я ничего не понимаю. Как будто меня вынули из жизни и бросили куда-то. Всё было – и нет. Маман нет. Дома нет. Ничего нет.
Она всхлипнула и вдруг, как будто только сейчас по-настоящему увидела Вареньку, сказала:
– Только ты есть.
Варенька отвела глаза.
Из-за перегородки вышла Агафья, перекрестилась на образа, молча поставила на стол чугунок с картошкой и чёрный хлеб. На Соню она не смотрела пристально, но и не удивлялась. Время отучило людей удивляться чужой беде.
– До полудня сидите, – сказала она негромко. – А там думать надо. Тут нынче никому тихо не будет.
И ушла.
***
Они сели к столу, но почти не ели.
Соня крошила хлеб, не поднося ко рту. Варенька выпила кружку горячей воды. Молчание между ними теперь было уже не то, что в доме. Там оно всегда стояло под сводами привычки, под ролями, под невысказанным. Здесь же, в чужой избе, за грубым столом, после ночи, когда одна вела, а другая шла за ней, молчать по-старому было невозможно.
Соня первая это почувствовала.
– Варя, – сказала она тихо, – поговори со мной.
– О чём?
– Не знаю… обо всём. А то мне страшно.
Варенька долго вертела в пальцах корку хлеба.
– Что говорить? – спросила она.
– Хоть что-нибудь. Про вчера. Про дальше. Про нас.
Последнее слово повисло между ними.
Варенька подняла глаза.
Соня сидела, в чужой кофте, с плохо повязанным платком, бледная, заплаканная, уже не барышня с портрета, но всё же Соня – та самая, с которой были липа, аллея, книги вслух, детские ссоры, ночные шёпоты, та самая, которую она знала дольше, чем саму себя в отдельности.
– Про нас? – переспросила Варенька.
– Да.
Она опять помолчала.
Потом сказала:
– Мы ведь и правда любили друг друга.
Соня подняла голову.
– Любили? Ты говоришь как о чём-то прошедшем.
– Не в том дело.
– А в чём?
Варя провела ладонью по столу, словно собирая мысли.
– В том, что любили – да. Как сёстры, может. Только не одинаково.
Соня нахмурилась, будто хотела возразить, но не нашла сразу слов.
– Почему не одинаково? – спросила она.
Варя посмотрела на неё прямо.
– Потому что ты могла любить меня и всё равно оставаться барышней. А я любила тебя и всё равно должна была помнить, кто я.
Соня вздрогнула.
– Я никогда… я не думала о тебе так.
– Вот именно. Ты не думала.
Эти слова были сказаны спокойно, без злости, и оттого ударили сильнее.
Соня опустила глаза.
– Разве я была так дурна? – спросила она еле слышно.
– Не дурна.
– Тогда что же?
– Слепа.
За окном хлопнула калитка. В избе кто-то прошёл, брякнув ведром. Жизнь шла своим ходом, простая и жёсткая, и от этого разговор их казался ещё голее, без всякой защиты.
– Я правда не понимала многого, – сказала Соня после паузы. – Теперь понимаю. Или начинаю. Но тогда… мне казалось, что если мы вместе, если я тебя люблю, если мне с тобой ближе, чем с кем бы то ни было, то этого хватало.
– Для тебя, может.
– А для тебя?
Варенька ответила не сразу.
– Для меня тоже долго было так.
Соня подняла на неё мокрые глаза.
– Долго?
– Пока не выросли.
– И потом?
– И потом я всё понимала.
– Что именно?
– Что ты можешь звать меня к себе, а не рядом с собой. Что тебе и в голову не придёт, как это звучит. Что ты можешь плакать у меня на плече, а через час я всё равно подам тебе платье. Что у нас одно детство – а жизнь разная.
Соня слушала, не перебивая. Каждое слово как будто снимало что-то с их прошлого – не любовь даже, а красивый покров над нею, под которым долго пряталась правда.
– И всё равно… – сказала Соня.
– Что?
– Ты же не разлюбила меня?
Варя отвернулась к окну.
На улице по грязи прошла курица, смешно высоко поднимая лапы. Кто-то крикнул ребёнку. Мир был обыкновенен, а от этого внутри ещё сильнее болело.
– Нет, – сказала она тихо. – Не разлюбила.
У Сони дрогнули губы.
– Тогда зачем ты так говоришь, будто между нами только боль?
– Не только. Но боль тоже была.
– А ты мне никогда не говорила.
– Кому бы я это сказала? Тебе? И что бы ты ответила? Что любишь меня как сестру? Что я тебе ближе всех? Я и так это знала. Только от этого ничего не менялось.
Соня закрыла глаза.
– Господи… – выдохнула тихо. – Какая же я была глупая.
– Не глупая. Просто выросла в таком доме. Там всё было уже решено за тебя.
– Но ты ведь тоже выросла в нём.
– Я – под ним.
И опять в голосе не было ожесточения. Только правда. Голая, поздняя, неизбежная.
***
Долгое время они молчали.
Потом Соня вдруг сказала:
– А липа?
Варенька повернулась.
– Что липа?
– Мне всё время кажется, будто мы оттуда не ушли до конца. Будто я так и стою под ней и смотрю на дом. И ты говоришь: «Нельзя».
Варенька слабо улыбнулась – впервые за утро.
– А ты всё хочешь оглянуться.
– Хочу.
– Зачем?
Соня опять заплакала, но уже тише.
– Не знаю. Чтобы убедиться, что всё было. Что маман была. Что мы были маленькие. Что там под корнями правда лежали наша ленточка, бусина и пуговка. Что всё это не приснилось.
– Было, – сказала Варенька. – Всё было.
– И клятва была?
– Была.
– А она совсем кончилась?
Варенька долго молчала.
– Детская – кончилась, – сказала она. – А то, что осталось после неё… не знаю, как назвать.
Соня смотрела на неё пристально, как будто в этих словах было что-то самое важное.
– Я ведь тебя любила, – сказала она снова, уже почти с отчаянием. – По-настоящему. Не так, как ты думаешь.
– Я знаю.
– Нет, не знаешь. Ты всё время думаешь, что для меня ты была только… при мне.
Варенька покачала головой.
– Нет. Не только. Ты любила меня, Соня. Только из того места, где тебе не надо было отдавать мне своё место. Понимаешь?
Соня побледнела.
Она понимала. Может быть, не до конца, но уже достаточно, чтобы рана открылась.
– А разве можно иначе? – спросила она беспомощно.
– Можно. Только этому нас не учили.
***
К полудню пришла весть, что в слободе уже спрашивали, не появлялась ли барышня из усадьбы. Кто спрашивал – свои ли, чужие, никто толком не знал. Но этого хватило.
Агафья сказала прямо:
– Милая, вам тут долго нельзя. Её, – она кивнула на Соню, – многие в лицо знают. Слух пойдёт – выдадут не со зла, так со страху.
Нужно было решать.
У Вареньки решение возникло сразу. У Сони же всё лицо стало таким, будто её сейчас опять поднимут и поведут в темноту.
– Куда? – спросила она.
– В поселке сейчас нельзя, – сказала Варенька. – На станцию тоже опасно. Надо сперва к тёте Клавдии в Покровское. Там вас не знают. Оттуда дальше видно будет.
– А ты?
– Провожу.
Соня схватила это слово.
– Провожу? Только провожу?
Варенька не ответила.
Они собрались быстро. Агафья дала старый узелок с хлебом и варёной картошкой, ещё какой-то тёплый платок. Варенька перевязала всё это верёвкой. Когда выходили, день стоял всё такой же серый, без солнца, с тяжёлой глиной под ногами.
Шли просёлками, обходя большие дороги.
Иногда ехали на попутной телеге, где их принимали за каких-то вдов или родственниц, бегущих от беспорядков. Иногда шли пешком. Соня устала ещё в первый час, но держалась. После той ночи в ней появилась новая покорность обстоятельству – не смирение, а понимание, что без Вареньки ей не пройти и этого дня.
К ночи добрались до Покровского, где у дальней родственницы можно было укрыться хоть на время.
Дом там был бедный, но чистый, с узкой кроватью за занавеской. Хозяйка, сухая женщина с быстрыми глазами, узнав, от кого пришли, впустила без лишних расспросов.
– На день-два, – сказала она. – Дальше видно будет. Теперь у всех жизнь на нитке.
Соня стояла посреди комнаты, измученная дорогой, грязная, с лицом взрослым и потерянным сразу. Она оглядывалась, как человек, который всё ещё не может привыкнуть, что чужое пространство теперь и есть его пристанище.
И только тогда, поняв, что дошли, что на сегодня опасность отступила, она вдруг обернулась к Вареньке так, как оборачивалась в детстве, когда боялась остаться одна в тёмной комнате.
– Поедем со мной, – сказала она. – Как раньше.
Эти три слова прозвучали тихо. Но в них была вся старая жизнь.
Как раньше.
Варенька почувствовала это почти физически – как если бы дверь, едва открывшаяся в другую судьбу, вдруг снова начали затворять перед нею прежней рукой.
Соня говорила это не со зла. Не из высокомерия. Не потому, что хотела унизить. Она просто тянулась к единственному близкому человеку так, как умела: к себе, рядом с собой, в ту форму, где одна остаётся Соней, а другая – при ней. Пусть не в богатом доме, пусть в бедности, пусть в комнате на чужой квартире – но всё равно по тому же.
И Варенька поняла: если сейчас согласится, то всё вернётся. Не сразу, не нарочно, не грубо. Просто день за днём. Соня снова начнёт спрашивать: «Варя, где мой платок?», «Варя, реши», «Варя, побудь». И это будет не злая барская воля, а привычка. А она уже не может вернуться туда. После той ночи, после дороги, после правды, сказанной утром, – не может.
Она молчала так долго, что Соня побледнела.
– Ты ведь со мной останешься? – спросила она уже совсем тихо.
Вот он был, этот главный вопрос, к которому всё шло с самой липы, с самого детства, с их первой клятвы.
Варенька опустила глаза.
Потом подняла их и сказала:
– Нет, Соня.
Соня как будто не поверила.
– Нет… сейчас? Или потом?
– Совсем не так, как прежде.
– Но почему? – в голосе её было уже не отчаяние, а раненое недоумение. – После всего… после этой ночи… после того, что ты сама меня спасла… почему?
Варенька ответила не сразу. Она выбирала не красивые слова, а правду, которую можно выдержать.
– Потому что если я останусь, ты опять будешь жить мной, как раньше. А я – при тебе. Пусть даже не в усадьбе. Пусть даже в бедности. Всё равно.
– Нет! – быстро сказала Соня. – Нет, я не такая теперь. Всё другое. Я всё поняла.
– Многое поняла. Но не всё.
– Так объясни!
– Я не могу больше быть «у тебя», Соня.
Соня смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
– А кем же?
Варенька впервые за весь разговор подошла к ней совсем близко.
– Собой.
Это было страшнее отказа, потому что в этом слове не было ни надежды на скорое возвращение, ни привычной роли, ни удобной жертвы. Только новая, тяжёлая свобода.
Соня заплакала снова, уже без слёз почти, сухо.
– Ты всё-таки уходишь.
– Да.
– И больше никогда?..
– Не знаю.
– А я как же?
Варенька вздохнула.
– Выживешь.
Соня вздрогнула от этого слова.
– Ты нарочно? – спросила она.
– Нет. Просто так теперь вернее.
Соня опустилась на стул, закрыла лицо руками. Некоторое время в комнате было слышно только её неровное дыхание да шуршание ветра за окном.
Потом она отняла руки от лица и сказала очень тихо:
– Я всё равно люблю тебя.
У Вареньки дрогнули губы.
– Я знаю.
– И ты меня?
– Да.
– Тогда почему же этого недостаточно?
Варенька смотрела на неё с такой печалью, что ответ был ясен ещё прежде слов.
– Потому что любовь не всегда делает равными.
Соня закрыла глаза.
***
Уходить надо было сейчас же.
Варенька поправила на Соне платок, как делала уже дважды за дорогу, но теперь в этом движении не было службы – только последняя забота. Положила рядом узелок. Сказала хозяйке, что та знает, как передать весточку, если будет можно. Та кивнула.
Соня всё стояла, не двигаясь, будто надеялась, что сейчас Варенька всё-таки передумает.
Но та подошла к ней, обняла крепко, впервые без всякой оглядки, как равная к равной в горе, и поцеловала в лоб.
Соня вцепилась ей в плечи изо всех сил.
– Варя…
– Тише, – сказала она.
– Не уходи так.
– Иначе нельзя.
– Я буду ждать.
Варенька не ответила.
Потому что ждать можно по-разному: возвращения человека, письма, прошлого. А прошлого не возвращают.
Она осторожно высвободилась.
Ещё раз посмотрела на Соню – на её бледное лицо, на тёмный платок, на глаза, в которых было всё сразу: детство, потеря, любовь, страх и позднее понимание. Потом повернулась и пошла к двери.
У порога остановилась, не оборачиваясь.
– Живите, – сказала она.
И вышла.
На дворе было холодно. Ветер тянул по земле жёлтые листья. Дорога за калиткой уходила между серых полей, пустая, дальняя. Варенька пошла по ней, не оглядываясь.
Впереди не было ясности.
Не было дома, не было службы, не было имени, которое защитит. Была только дорога.
Но впервые эта дорога была её собственной.